Статья: Очерк из летописей русской словесности: рефлексия и нарратив в романе Н.Д. Ахшарумова Мудреное дело

Как видно из проведенных параллелей, Ахшарумов не только использовал реальные события и слухи из истории и репутации «Современника», но, пользуясь возможностями художественного текста, «соединял», «сплавлял» две отстоящие друг от друга по идеологии и драматизму истории. Таким образом, рифмуя «Время» и «Современник», беллетрист, возвращаясь к прошлому, «пересобирал» уже сложившуюся историю литературы по принципу qui pro quo: «Ты им о Сидоре, они тебе о Прудоне, ты им о Саратове, они тебе - об английских пролетариях!.. Это похоже на Дон-Кихота, который видел везде свои рыцарские фантазии, дрался с мельницами и врубался в стада баранов!..» [1. С. 137].

Для создания эффекта достоверности Ахшарумов вводит описание реакции оппозиционных изданий: в романе упоминаются и приводятся развернутые оценки вымышленных журналов «Вожак», «Знамя» и «Красно- бай» Нам представляется недостаточно обоснованным предположение Е.Н. Дрыжако- вой о том, что Чернышевский может быть соотнесен со Святухиным. C одной стороны, описание семейного быта и жены, манерой «напоминающей русских актрис» [1. C. 68], действительно, провоцирует к таким сближением. С другой - эстетическая позиция Святухина отличается от взглядов автора «Эстетических отношений искусства к действительности». Логичнее выглядит соотнесение этого характера с кем-то из «старой» редакции «Современника», в первую очередь с теоретиками изящного искусства. Здесь же описана реакция «Искры» на новый журнал: «Искра сделала глупую выходку против нас. Нарисовали Святухина, по правде сказать, так смешно, что я сам хохотал. Святухин идет по Невскому, у него кислая, недовольная мина, а навстречу какой-то другой господин, который его останавливает и спрашивает: Г-н: Оттуда вы? Святухин: С выставки. Г-н: Разве она еще не закрыта? Святухин: Нет. Г-н: Ну а что ваше дело? Святухин: Да что! Дело плохо. Я не сержусь. Это так пошло, что и сердиться смешно» [Там же. С. 152]. Отметим, что Ахшарумов довольно точно воспроизводит манеру сатирического еженедельника.. Таким образом, нарратив романа, задействуя многочисленные ресурсы устных и письменных преданий, оказывается буквально «сгущен» постоянными рефлексивными высказываниями вокруг реального и смыслового капитала литературы и ее главных агентов: издателей, писателей и журналистов [28, 29].

«Журнальный сюжет» этим исчерпывается; вторую сюжетную линию составляет мелодраматическая коллизия, заключающаяся в постепенном превращении «нигилистки» Лидии Рулевой, сотрудницы издания, в добродетельную мать и жену (эта линия будет продолжена фантастической повестью «Натурщица»)¹. Ахшарумов использует популярные сюжеты английского романа об эмансипации: «Руфь» Э. Гаскелл и «Мельница на Флоссе» Дж. Элиот и некоторые вариации на эту тему из русской женской беллетристики Согласимся с разысканиями В. С. Нечаевой, предположившей, что прототипом Рулевой могла быть Александра Григорьевна Маркелова (ей посвящена повесть В.А. Слепцова «Питомка) [5]. В глазах Ахшарумова «ряженый разночинец» Слепцов мог быть, скорее, антигероем-искусителем (вроде Касимова), нежели честным семинаристом Иверским. При всей стандартности фабулы нельзя не констатировать сходство этого романа с беллетристической повестью «Евгения» Е. Сальяновой (см. приложение). В обоих случаях героиня из-за своей непродолжительной связи с мужчиной становилась парией и изгоем, в обоих случаях единственным человеком, оказывавшим поддержку, становился разночинец (Карницын у Сальяновой, Иверский у Ахшарумова). Наконец, подлинный триумф для Евгении составляет ее литературный дебют - подобным образом заканчивается и роман, прочитанный героем..

Как и в случае с «журнальным сюжетом», сюжет мелодраматический предполагает специфическое обрамление: знакомство Бубнова с будущей женой происходит через рукопись книги, в героях которой он постепенно начинает узнавать реальных людей.

Эта Рулева у меня из головы не выходит. Всю ночь видел ее во сне, и - странная вещь! Каждый раз в тесной связи с романом Марьи Петровны! При этом фигурка ее героини, Нади, то совершенно сливалась с лицом моей новой знакомой, то отделялась в виде особого экземпляра или какого-то двойника, материально-самостоятельного, но всем остальном тождественного... [1. С. 186].

Теперь как я на него посмотрю. ну Суровский да и только! Как есть - Суровский! Шельма эта Марья Петровна! Пари держу, что она вывела их обоих на сцену, без всякой жалости. Ну, да на что не решится художник, чтобы придать интереса своей работе!.. Отца родного не пощадит - вытащит на подмостки!.. [Там же. С. 196].

Разумеется, в самом усложнении сюжетной и повествовательной конструкции «Мудреного дела» отразилось чтение Ахшарумовым романа Чернышевского «Что делать?». Борьба со взглядами Чернышевского, выраженными в его диссертации и «Очерках истории гоголевского периода литературы» началась для него с программной статьи-манифеста «О порабощении искусства», но приобрела новое значение после публикации рассказов о новых людях. На протяжении 1860-х гг. Ахшарумов, как слабый автор, подверженный сильным идеям современников, будет оспаривать идеи своего идеологического оппонента (повести «Натурщица» и «Граждане леса», статьи о романах «Преступление и наказание», «Война и мир», «Алина Али» А. Лео и др.). Предположительно, в то время, когда литература предлагала все новые жизненные сценарии кардинального переустройства мира, Ахша- румов через ретроспективный сюжет о русской журналистике и интроспективный сюжет о нигилистке, любовью исправленной, предлагал свой вариант влияния на действительность¹ [22, 26, 27, 30-32].

Так, в конце романа изящный mйnage а trois a la Чернышевский оказывается полностью несостоятельным в сравнении с нормативными институтами семьи и брака. Показательно, что решающее слово в этом споре произносит семинарист Иверский (выполняющий функцию Рахметова - посредника и «волшебного помощника), внезапно обрывая Бубнова:

Весь вопрос в том: что вы любите больше: Лидию Алексеевну или идею, для которой она собой жертвует? Если идею, то больше и говорить не о чем, но если вам дорого счастье женщины, то вы бросьте идею и не беспокойтесь о ней чересчур В частности, после знакомства с Рулевой, Бубнов записывает: «...Рулева меня удивляет. Она верит серьезно в близкую полную перемену всех отношений житейских, в великий кризис, который должен быть скоро и после которого наступит какой-то миллениум, золотой век!..»; «.Какие-то горы перед ней расступаются, какие-то крылья у ней вырастают, и далекое чудится близко, и недоступное под рукой!» [1. C. 205]. Знаменательно, что именно эта линия вызвала реакцию Достоевского: «В романе Ахшарумова, 3-я часть. Осел-герой не знает, жениться или нет? Бежит за этим к Ивер- скому.

- Не хочу жить на твой счет, - говорит героиня герою.

Все они боятся этого как чумы» (цит. по: [5. С. 349]). Е.Н. Дрыжакова справедливо полагает, что последующие наброски статьи Достоевского о нигилистических романах с характерным упреком в сторону «Современника» («..ваши романисты выдумали только разврат в браке»), вдохновлены романом Ахшарумова [20]. Не менее интересна гипотеза В.С. Нечаевой о влиянии «Мудреного дела» на замысел «пассажа в пассаже» «Крокодил» [5]. В то же время Достоевский никак не отреагировал на памфлетную сторону романа. [1. С. 232].

Именно здесь и происходит корректировка истории литературы бытовой историей, обычно скрытой зоной приватности. Реальная практика, предполагающая рост фиктивных браков, и мелодраматическая вариация на общеизвестную тему ожидаемо расходятся: счастливый Бубнов уезжает с Рулевой в Зевск, а журнальная работа переходит к Иверскому, который перестает тем самым быть «пролетарием» и становится хозяином журнального «Дела».

Такой happy end, разрешающий конфликт в социальной и публицистической сферах и во многом корректирующий историю русской журналистики, разумеется, является данью «буржуазному читателю» - основному адресату произведений Ахшарумова. Автор при этом избегает радикальных развязок в духе антинигилистических романов (дуэль, насильственная смерть; самоубийство совращенной девушки или ее падение) [31, 33]. Отталкиваясь от социальных сюжетов романов Гончарова и Тургенева, он, с одной стороны, низводит нигилизм до циничного повседневного отношения к вещам и людям, с другой - предпринимает попытку «устроить» счастье своего героя, изъяв его из числа «лишних» и «ненужных». Наконец, автор «воскрешает» ушедших из жизни полемистов и современников, точнее - демонстрирует вариант освобождения (представленный в романе в широком спектре от Розанова до Ивер- ского, в историях которых угадываются отдельные эпизоды жизни Белинского, Чернышевского и Добролюбова). В то же время двойственность диегети- ческой ситуации сохраняется практически до конца повествования На наш взгляд, последние страницы произведения обобщают его дискурсивную специфику. Так, в частности, роман завершается застольем в провинции, куда возвращаются Бубнов и его молодая супруга. Бубнов произносит речь, в которой соединяются злободневные сюжеты русской журналистики: «Он говорил с полчаса и с большим эффектом... говорил о прогрессе, крестьянской реформе и положении, о женском труде, о свободном труде и наемном труде, об ассоциации, общине, о народных школах, воскресных в особенности, и о славной роли, какую играла литература во всех этих важных вопросах.» [1. С. 310]. Адресат Бубнова - провинциальная публика не воспринимает и не слышит его речей: «К сожалению, эта интересная часть его речи была так часто и так безрассудно перебиваема рукоплесканиями, что никто из присутствующих не успел ничего расслышать путем)» [Там же]. В этом буквальном и метафорическом шуме рассказанная история пересказывается еще раз в регистре слухов и сплетен: «Говорили о нем, например, что деньги, употребленные им на издание, он получил от какого-то золотопромышленника или откупщика в виде вознаграждения за то, что женился на старой его любовнице, и что будто за него работали другие, а он сам не только не писал, но не способен и написать ничего; наконец, что, прожив целый год в теснейшей связи с передовыми людьми нашего времени, он в корне души и в сущности убеждений был и есть человек отсталый...» [Там же. С. 311].. Профанный читатель, как зевский житель, может радоваться благополучному разрешению сюжетных коллизий, в то время как читатель компетентный может увидеть «материал», из которого строится роман, и получить своеобразный «ключ», открывающий возможность прочтения его характеров через прототипы известных издателей, журналистов и беллетристов, хлопочущих о чистоте своего имени и утверждении собственной литературной репутации.

В этом свете наиболее любопытным выглядит своеобразное предвосхищение: рассуждая о символической роли издателя и его агентов, Ахша- румов «предсказал» появление двух толстожурнальных изданий - «Дела» и «Зари». Более того, романная ситуация, выстраиваемая вокруг номинального редакторства Бубнова, обнаруживает поразительное сходство с историей самого Ахшарумова, спустя год ставшего номинальным редактором демократической и левой газеты «Народная летопись».

Как и большинство русских газет 1860-х гг., «Народная летопись» оставалась полем анонимности - имя Ахшарумова было единственным, которое указывалось в газете; остальные материалы выходили без подписи или подписывались криптонимами. Таким образом, груз реальной ответственности за каждую «выходку» газеты ложился на плечи ее «номинального издателя», игравшего страдательную роль «человека, который был бы угоден правительству и не мешался бы в дела редактора» [34]. В выборе такой роли мы видим своеобразную декларацию писателя о выходе за пределы существующих партий. Как и романный Бубнов, он полностью доверяет издательское дело Розанову, Святухину и Иверскому, также при первой возможности уступает свое издание другу-разночинцу Жуковскому. Роль, занятая им в газете «Народная летопись» (вскоре закрытой), давала возможность не только встать на место своего персонажа (не-героя), но попробовать себя в совершенно ином качестве - в роли издателя передовой левой газеты, к тому же ведущего полемику со своими «патронами» - Краевским, Катковым, Достоевскими [35].

По-видимому, интуитивное понимание основных законов журнального рынка и «внепартийность», т.е. не включенность в литературные группы и кружки, давали почву для такого рода обобщений и прогнозов. Речь, таким образом, идет не сколько о предвосхищении, сколько о логике памфлета: затрагивая реальных людей и их реальную деятельность, памфлетный роман становится универсальной формой для разговора о современности 60-х гг. XIX в.

Таким образом, «Мудреное дело» является одним из самых рефлексивных и злободневных произведений Ахшарумова. После постромантических экспериментов в духе «Двойника» и «Игрока», которыми писатель начал свой путь, и совершенно далекого от российской действительности авантюрного романа в булгаринском духе «Чужое имя» «Мудреное дело» ознаменовало новый этап в эволюции творчества писателя, претендуя стать провокацией, направленной в сторону существующих журнальных фракций, и социальным проектом, осуществляющим преображение действительности и «форматирование» нигилистического сюжета.

Тем не менее читательская жизнь романа (в сравнении с пародирующим Ахшарумова «Дневником провинциала в Петербурге» М.Е. Салтыкова-Щедрина) оказалась недолгой, и к началу XX в. «очерк из летописей русской словесности» мог привлечь внимание только историков литературы. Судя по всему, роман читался и обсуждался в кругу формалистов. Так, Б.М. Эйхенбаум, вспоминает о проводимых им параллелях:

Я думал о том, что повторяются в новом виде 60-е годы. Тенденциозная, «идеологическая» беллетристика, с одной стороны («пролетарская»), а с другой - Тынянов, как Толстой, Веня <Каверин. - А.К.> - вроде Ахшарумова - от авантюрного романа («Чужое имя») к памфлетному - «Мудреное дело» [36. C. 202].

В приведенном высказывании, носящем частный характер и не имеющем отношения к научным обобщениям, Ахшарумов-памфлетист, с одной стороны, оценивается как беллетрист, пишущий тенденциозные романы с другой - оказывается далек от «идеологической» или (в новую эпоху - пролетарской) беллетристики. Напряженно рассуждающие о литературном быте формалисты, вполне вероятно, могли видеть характерную параллель, возникающую между «Мудреным делом» и «Скандалистом» В. Каверина или «Козлиной песней» К. Вагинова. Во всех случаях литература выходила за нормативные пределы и предполагала фамильярное заигрывание с внелитературным материалом.

Резюмируя, отметим, что указанные параллели требуют дальнейших соотнесений и развернутых историко-литературных пояснений. Такая задача может быть решена только посредством подготовки комментированного издания романа, приобретающего на значительной дистанции новые социальные и рефлексивные смыслы.

Литература

1. Ахшарумов Н. Мудреное дело. СПб., 1864. 314 с.

2. Орнатская Т.И. Редакционный литературный кружок Ф.М. и М.М. Достоевских (1860-1865 гг.) // Достоевский: Материалы и исследования. Л., 1988. Т. 8. С. 247-262.

3. АнтоновичМ.А. Летний литературный сезон // Современник. 1864. С. 1-33.

4. Н.Б. Библиография // Русское слово. 1864. Т. 6. C. 1-89.

5. Нечаева В.С. Журнал М.М. и Ф.М. Достоевских «Эпоха». 1864-1865. М., 1975. 302 с.

6. Осповат А.Л. К изучению почвенничества (Достоевский и Ап. Григорьев) // Достоевский: Материалы и исследования. Л., 1978. Т. 3. С. 144-158.

7. Гуральник У.А. «Современник» в борьбе с журналами Достоевского (идейнополитическое содержание полемики) // Известия АН СССР. Отделение литературы и языка. 1950. Т. 9, вып. 4. С. 265-285.

8. Chances E. The Ideology of “Pochvennichestvo” in Dostoevsky's Journals Vremja and Epokha. Michigan, 1982. 242 p.

9. Murav H. Russia's Legal Fictions. University of Michigan Press, 1998. 280 p.