Я тут из кожи вон лезу, забочусь о его выгоде, а он мне толкует о пользе литературы!.. Да черт ли тебе от нее?.. Не все тебе равно, кто из этих шутов и в какого цвета обертке выйдет на площадь тешить народ?.. Еще новый журнал!.. Право, можно подумать, что мы помешались на журналистике!.. Мало у нас этой дряни валяется по столам!.. Мостовой не умеем порядочно намостить, воды провести, а лезем туда же, - литературу нам подавай. Очень нужна нам литература, когда наш народ не умеет читать?..»1 [1. С. 78].
В этих поучениях отчетлив ориентир на статью Шевырева «Словесность и торговля» Соотносимо со словами самого Ахшарумова: «Кто нужен для общества? Солдат нужен, чтобы нас не убили и не ограбили, хлебопашец нужен, чтобы не умереть с голода, ремесленник и фабрикант нужны, чтобы не замерзнуть нам без платья и не ободрать себе ноги о жесткий щебень дорог, ученые <...> но что касается поэтов, драматиков и романистов, то это уже неоспоримо-лишние люди, это все васильки, случайно вырастающие на ниве между колосьями ржи» [15. С. 300]. По-видимому, к 60-м годам такие фразы приобретают характер общего места. В романе упоминается «История» Шевырева, при этом Касимов подтверждает свое незнакомство с этим именем:
«Гость посмотрел на меня с любопытством и усмехнулся.
- Шевырев? - продолжал Дмитрий Петрович. - О чем это?
- Это история русской словесности, - отвечал я, вздохнув» [1. С. 115].. Касимов предлагает смотреть на журнал как на товар, а на писателей и критиков - как работников при хозяине. Подобную позицию разделяет и журналист Святухин:
- Да, душечка, продолжал он; дело-то наше не очень красиво...
Я про себя говорю, - про нашего брата, труженика... Ведем мы вперед поколение, гм... мысль вырабатываем... куды, как подумаешь, важно звучит!.. а поди-ка поближе взгляни, что это за наше положение?.. Завален работой по горло; - оно бы еще ничего, - да работа-то какова? Это не то что поденщик, носильщик какой-нибудь там или каменотес, который одну свою грубую силу тратит... Нет, тут не то у тебя берут... Тут всю свою душу подай!.. Он ударил себя в грудь... - Выжми весь лучший сок из себя, до последней капли и сделай это на срок, и смотри чтобы каждый месяц было у тебя готово листов до пяти мельчайшей печати, и чтобы все это было свежо, бодро, живо; - чтоб тут и намеки на все современное были, и полемика и политика, и рецензии на такие книги, которые прочитать, в которые заглянуть в другой раз физически не успеешь!.. С одними ругайся, грызись, как притравленный пес, а другим льсти; перед всякой минутной прихотью, перед всякой дурацкой модой гни как холоп свою спину!.. Работай без отдыха и все-таки знай, что дела по совести сделать ты не успеешь, а что должен его свалять как- нибудь на живую нитку... Знай, что дан тебе от природы талант, и что мог бы ты с ним доработаться до чего-нибудь путного, если б была у тебя возможность опомниться да заняться не торопясь и знай что все это должно сгибнуть, потому что тебя, как почтовую лошадь загонят, загонят да и спасибо не скажут, потому не за что ты воду толчешь, что от всех твоих тяжких трудов строки не останется, которую кто-нибудь после припомнил бы с удовольствием!.. [Там же. С. 85].
Закономерным итогом такой речи становится сравнение журналистики с каторжной работой, «проституцией мысли и сердца», журналиста - с рабом и продажной женщиной. В представленном в романе мире действуют законы иерархии: наряду с поденщиками, «пролетариями журнальных фабрик», отдающими самое себя для заработка, существуют и немногие, имеющие авторитет и заработавшие признание читателей [16-19].
В центре романа история создания, расцвета и упадка нового журнала «Дело». Меценатом здесь выступает Касимов, обеспечивающий реальный капитал изданию. Издателем и поручителем (заложившим имение) - Бубнов. Простак-провинциал справедливо опасается: «Ну как я скажу об этом Святухину? Он, пожалуй, подумает, что я хочу воспользоваться их (сотрудников издания. - А.К.) бедностью, чтобы загребать их руками жар, что я рассчитываю приобрести их трудами литературное имя» Сборники «Утро» и «Весна» вышли в один - 1859-й - год. Среди статей славянофильского «Утра» особенно примечательно литературное обозрение Б. Алмазова, признавшего высокий уровень статьи «О порабощении искусства». Вышедшая следом «Весна» была инициирована Н.Д. Ахшарумовым, поместившим в ней три критические статьи. «Утро» и «Весна» были негативно встречены в «Русском слове» (А. Григорьев) и «Современнике» (Н.А. Добролюбов) и не стали сколько-нибудь значимым событием в литературном мире. [1. С. 106]. При согласовании такого порядка дел сотрудники издания Розанов и Свя- тухин выговаривают свои условия: «Основной капитал предприятия состоит не из одних денег: тут требуются труд, опытность, знание дела и некоторая степень литературной известности» [Там же. С. 108]. Однако решающее слово остается за капиталистом Касимовым: «Но есть вещи в литературной собственности, которые невозможно делить. Так, например, вы не можете ему уступить часть вашей литературной известности и вашего дарования; вы можете только поделиться с ним долею тех материальных выгод, какие связаны с этого рода собственностью. Так же точно и он не может вам уступить капитала, который он жертвует на расходы издания и связанного с ним права распоряжаться этими расходами. Другими словами, чистый доход он считает возможным делить, но основной капитал с правом распоряжаться той долей выручки, какая потребуется на покрытие оборотной суммы, он считает своею собственностью» [Там же. С. 109]. Этот диалог, построенный на разъяснении основ «реального» и «символического» капитала, значим на рефлексивном уровне романа. Очевидно, что литература выступает одним из видов товара и сама по себе является базисом, в то время как идеология и направление, традиционно считающиеся определяющими, становятся надстройкой, незначительно влияющей на реальную капитализацию. Знаменательно, что занятие журналистикой в романе Ахшарумова во многом связано с деятельностью «лишнего человека»: «Я начинал считать: хлебопашество мимо, промышленность мимо, служба мимо, - всякое занятие, в котором необходим капитал, - все это мимо... Что ж остается? Часа два я ломал себе голову и никак не мог отыскать, что остается?..» [1. С. 96]. С этой позиции Бубнов - сниженный и травести- рованный вариант лишнего человека. В дальнейшем, предлагая Бубнову публиковать статьи об откупах и «по части промышленной и толковой», Касимов замечает: «Дух - это оттенок личного настроения в мозгу у пишущего или читающего, - привычка мысли идти известным путем, не более важная как привычка гулять по Невскому или по Набережной. Дух только там играет какую-нибудь роль, где нет дельного содержания, где речь идет о фантазиях, не о фактах, где имеют в виду не цель с ее положительными выгодами, а тенденцию с ее романтическим увлечением, - короче сказать, где любят игру для игры, а не для выигрыша» [Там же. С. 180].
На этом уровне особенно значимыми становятся параллели с журнальным делом в России 40-60-х гг. XIX в. Роман Ахшарумова буквально населен «двойниками» известных русских критиков и писателей. При этом реальные имена и названия вступают в определенную конкуренцию с вымышленными. Как отмечает Е.Н. Дрыжакова, «в описании отдельных персонажей довольно прозрачно угадываются Чернышевский, Добролюбов, Писарев, Некрасов, Тургенев и др. Радикальные идеи “Современника” и ультранигилистические идеи “Русского слова”, споры западников и почвенников, даже пресловутый “Роковой вопрос” Страхова - все это нашло отражение в романе. Нигилисты всех мастей, материалисты, реалисты и т. д. присутствуют в романе в большом количестве, спорят и нападают друг на друга» [20. С. 25].
Для верификации этого утверждения обратимся к центральному событию романа - открытию журнала:
Вчера окрестили наше издание. Провозились за этим с семи до двенадцати. Розанов целую речь говорил в доказательство, что Заря, - имя слишком неопределенное и может дать повод к двусмысленностям; потому что есть две Зари: утренняя и вечерняя, из которых одна служит эмблемою возрождения, а другая - упадка, кончины, и что, следовательно, для ясности нужно бы было назвать не просто Заря, а утренняя или вечерняя Заря, но Утренняя Заря была уже издаваема Владиславлевым, вечерняя - неприлична журналу, который должен открыть новую эру в нашей литературе... Потом предложили Утро; оказалось, что был уже сборник с этим названием; Весна - тоже был сборник.1 Телеграф напоминает старый журнал Полевого. Вестник похоже на Русский Вестник... Слово, - была газета, к тому ж сбивает на Русское слово... Прогресс - имя не русское [1. С. 127].
В приведенном фрагменте, как можно убедиться, действительно, отражена в предельно редуцированном виде история русской журналистики от изданий Полевого до журналов Каткова и Кушелева-Безбородко. Одну из главных коллизий романа составляет «исход» журналистов из надоевшей им «Выставки» в новый журнал, инициируемый Бубновым, - «Дело». Именно «Выставка» заставляет Розанова, Святухина и семинариста Ивер- ского чувствовать себя литературными поденщиками; «Дело» строится на принципиально иных основаниях: «Все это затевается на самую широкую ногу и на совершенно новых началах. За толщиной нумеров уже больше не 1 будут гоняться, а примут за образец английский магазин и будут печатать одни только первостатейные вещи» [1. С. 88]. Репутация нового издания усиливается тем, что «Тургенев, Островский, Писемский и Гончаров дали слово печатать у них свои вещи» [Там же].
Безусловно, в этом упоминании содержится аллюзия к действительным событиям, о которых Ахшарумов, не будучи их активным участником, мог узнать из мемуарных текстов, очевиднее всего - из «Литературных воспоминаний» И.И. Панаева. Скандализировавший свое имя серией очерков, освещающих историю литературы 1830-1840-х гг., Панаев назвал издателя «Отечественных записок» эксплуататором: «Вот отчего разного рода Кра- евские торжествуют в сем мире и преспокойно загребают жар чужими руками, еще прикидываясь подчас либералами и толкуя о гуманизме!» [21. С. 228]. В «Воспоминаниях о Белинском» Панаев писал: «Все эти приготовления, толки об новом издании, мысль, что он, освободясь от неприятной ему зависимости, будет теперь свободно действовать с людьми, к которым он питал полную симпатию, которые глубоко уважали и любили его; наконец довольно забавная полемика, возникшая тогда между нами и «О<течественными> з<аписками>» - все это поддерживало его нервы, оживляло и занимало его!» [Там же. C. 303]. Очевидно, что журнал нового «делового» направления, ориентированный на тенденции западноевропейской журналистики и предполагающий наличие обязательного соглашения, - это «Современник». С этой позиции Бубнов (чьи инициалы полностью совпадают с инициалами знаменитого русского критика1) и слабовольный Панаев оказываются практически тождественными Одновременно упомянута посмертная маска Белинского на стене в комнате Розанова: «На стене маска Белинского, вся закопченная дымом и покрытая пылью. Кругом полки с книгами; под полками с полдюжины фотографических карточек, прибитых гвоздями; окна без сторы; в углу за плевательницей мокрые чайные листья в смеси с разным сором...» [1. С. 92]. Вероятная отсылка к литературным воспоминаниям Панаева содержится и в следующем диалоге:
«- Вы ведь славянофил?
- Это с чего вы взяли?
- Да так говорят. Скажите, вы коротко знакомы с Аксаковым?
- Помилуйте, - я с ним совсем не знаком.
- Да ведь вы из Москвы?
- Нет» [21. С. 145]..
К началу 1860-х гг., когда писался роман, история создания «Современника» обросла легендами, став притчей во языцех. Неоднократно под сомнение ставился источник происхождения капитала, которым воспользовались Панаев и Некрасов. С одной стороны, существовала версия о значительно превышающем вклады партнеров вкладе казанских помещиков Толстых. С другой - было немало сплетен о деньгах Н.А. Огаревой- Тучковой, якобы присвоенных и потраченных А.Я. Панаевой и Н. А. Некрасовым. Наконец, сам Некрасов воспринимался многими как капиталист, эксплуатирующий журнальных работников (и в этом отношении близкий к цинику и специалисту по откупам Касимову) [18, 22-24]. Ахшарумов работает с этим ресурсом слухов и устных преданий, сокращая и редуцируя десятилетнюю историю «Современника» до краткого очерка1.
Центральный эпизод, определивший репутацию «Современника» в 1860-е гг.: поражение либерально-эстетического лагеря и приход новой, молодой редакции революционных демократов, буквально отражается в сюжете романа через историю отношений Розанова, Святухина и семинариста Иверского. В определенный момент уставшие от мягкости и бесхарактерности Бубнова Розанов и Святухин требуют полного расчета - всю библиографию, критику и статьи на злобу дня берет Иверский Ахшарумов был практически домашним человеком в семье А.В. Никитенко. Как известно, бывший недолгое время редактором «Современника», Никитенко тяготился этой обязанностью, о чем оставлял характерные записи в дневнике. О 60-х гг. в истории «Современника» автор «Мудреного дела» мог узнать от Ю.Г. Жуковского. Жуковский неоднократно выступал против Некрасова, поддерживая Антоновича, Решетникова и Левитова. В 1868 г. эти обвинения будут опубликованы в отдельной книге, «Материалы к истории русской словесности», заставляющей вспомнить подзаголовок романа Ахша- румова. Знаменательно, что Бубнов снимает Иверскому отдельную комнату - ни для кого не было секретом то, что Добролюбов некоторое время проживал вместе с Некрасовым и Панаевыми, при этом все расходы брала на себя редакция «Современника». Более того, Иверский поддерживает репутацию человека, свободного от плотских соблазнов [25-27]: «Аскет какой-то! Женщин дичится, водки не пьет, смотрит на все как-то искоса, ощетинившись» [1. С. 129]..
Осмысление этого эпизода из истории русской журналистики в художественном тексте давало возможность отказаться от единственного прототипа. Пожалуй, для редакции «Эпохи» могло быть небезынтересным то, что многие фикциональные события вокруг «Дела» повторяют историю «Времени». Во-первых, журнал начинает издаваться Бубновым при поддержке брата в 1861 г. - то время, когда дебютировали Достоевские- журналисты. Во-вторых, описанный выше выбор имени издания отражает колебания Достоевских, первоначально предполагавших назвать новый журнал «Правда». В-третьих, перечисляя содержание будущих номеров, Бубнов постоянно упоминает повесть Т...: «Сцены Островского, поэма Квашнева, эта статья о Земских банках, и Гуманизм Розанова, и, наконец, обещана повесть Т... Чего же им еще? Какого рожна?» [1. С. 112], «И Т... повести нет до сих пор, а теперь было бы оно очень кстати, чтобы этак. поддать аппетиту» [Там же. С. 175], «.и все остальные нас бросят!.. и о повести Т... теперь уж и думать нечего.» [Там же. С. 196]. Как говорилось выше, обещанная повесть Тургенева была опубликована в первом номере «Эпохи» - с ней, по утверждению многочисленных мемуаристов, Достоевский связывал особый успех своего издания. Наконец, неопределенное положение «Дела», занимающего пограничную позицию между славянофилами и западниками, также отражает взгляды редакции этого журнала. Особенно важно в этом контексте упоминание статьи Иверского «Славянский вопрос». Несмотря на то, что вопрос национальной идентичности составлял нерв толстожурнальных изданий после Крымской кампании, логично предположить, что это указание содержит очевидный намек на статью Н.С. Страхова «Роковой вопрос».