Если учебники по истории можно «переписать», исказить даже недавнее прошлое страны в пользу идеологически выгодных трактовок, соответственно кодирующих сознание молодежи, то русская литература всегда отличалась тем, что писала о действительно происходивших исторических событиях и реальных исторических деятелях [29, с. 124]. В повествовании о героических страницах русской истории, в образе «хороброго на ратях» воина, полководца, офицера нет ложного патриотизма. Через всю историю русской литературы воин и защитник земли русской воплощает идеальный мужской образ: «Слово о полку Игореве», «Житие Александра Невского», «Сказание о Мамаевом побоище», «Повесть о разорении Рязани Батыем», «Слово о житии и представлении Дмитрия Ивановича Донского», «Песнь во стане русского воинства» (Г. Державин), «Полтава» (А. Пушкин), «Бородино» (М. Лермонтов), «Война и мир» (Л. Толстой), «Тихий Дон», «Они сражались за Родину» (М. Шолохов), «Живые и мертвые» (К. Симонов), «Молодая гвардия» (А. Фадеев), «Взятие Великошумска» (Л. Леонов), «Баллада о товарище», «Василий Теркин» (А. Твардовский), «Народ бессмертен» (В. Гроссман), «Оборона Семидворья» (А. Платонов), «В списках не значится» (Б. Васильев) и др.
Русский архетипический образ героя, создаваемый народом в течение всей его многовековой истории, воплотился в подвигах русского воина-защитника, освободителя, спасителя. Не единожды накануне страшных бед, грозивших человечеству уничтожением, добровольной кровавой жертвой русского народа были спасены многие европейские страны и их уникальные культуры. А. С. Пушкин писал о важной миссии России, спасшей дважды весь мир: первый раз, остановив на себе татаро-монгольские полчища, а второй - победив Наполеона [Там же]. Доброта, открытость, благородство, христианская совесть, укорененная в русском культурном архетипе, побудили Россию спасти мир от уничтожения и в третий раз, в XX в., заплатив непомерную цену в войне с фашистскими захватчиками. Не только храбрость и мужество отличали русского воина, но и высоконравственные качества - благородство, широта души, открытость, о чем уже свидетельствует «иду на Вы» князя Святослава, предупреждавшего противника о походе на него [Там же]. Знаменитые богатыри - архаические герои русского эпоса, в которых воплотились лучшие черты народного характера [13]. Огромная физическая сила сочетается в них с внутренней силой и тишиной духа, кротостью, жалостью к слабым, желанием не убивать, а только защищать и охранять русскую землю. Пушкин, одну из главных своих заслуг видевший в том, что он «милость к падшим призывал», высоко ценил народную христианскую черту характера - способность проявлять милосердие к абсолютно побежденному. Можно вспомнить описанное в пушкинской «Полтаве» великодушие Петра, проявленное им в отношении захваченных в плен шведов. Тогда как весь исторический путь западной «правды», начиная с античности, всегда находился на кончике стрелы, копья, ружья, и эта правда насилием, коварством, жестокостью, двойными моральными стандартами продолжает прокладывать себе путь в мире. Уже древнегреческая мифология, утверждающая представление об исходной кровожадности человека, создает эстетику зла: герои гомеровских поэм вместе с богами сеют в боях смерть и разрушение, но в этом они находят упоение [48]. Одеяния героев великолепны, их оружие блестит на солнце, а боги кружат над полями битв, дополняя своим великолепием яростные схватки [Там же]. Не случайно Запад - культура, предложившая такую антропологическую модель, - был источником двух мировых войн и множества конфликтов.
Умение сострадать, сопереживать, отрекаться от внешнего, заботиться о ближнем, быть гостеприимным репрезентированы и в русском фольклоре, и в русской литературе как вполне «мужские» качества, истинно значительные, не подрывающие мужского габитуса [33, c. 62]. Принципы народного мышления, его нравственно-эстетические устои определили чуткость русского человека к социальным несовершенствам, который в борьбе за всеобщее благо способен на самоотверженный подвиг. «…Герой, выполняющий долг, - пишет советский писатель Л. Леонов, - не боится ничего на свете, кроме забвения. Но ему не страшно и оно, когда подвиг его перерастает размеры долга. Тогда он сам вступает в сердце и разум народа, родит подражанье тысяч, и вместе с ними, как скала, меняет русло исторической реки, становится частицей национального характера» [24]. Великая русская литература от А. С. Пушкина и М. Ю. Лермонтова до Л. Н. Толстого и Ф. М. Достоевского оставила нам незабываемые портреты «вечных скитальцев», ищущих «невидимого града», искателей русской правды, «думающих» людей. Именно они, свободные от буржуазных условностей и мещанских норм, создали Россию пророческую, почувствовавшую свое предназначение чему-то великому, к особому духовному призванию [9]. Специфика русской национальной мужественности преимущественно выражается через экспрессивные качества, связанные с созерцанием, душевным порывом, муками совести, межличностным общением [41, с. 21]. Западным же мужчинам приписываются инструментальные качества, связанные с действием: деловитость, хозяйственность, дисциплинированность, эмоциональная сдержанность [Там же].
«Монументальный историзм», возникший уже в первых произведениях русской литературы предполагает связь любого частного события, отдельной судьбы человека с судьбой государства, общества, семьи [27]. Это качество прошло через все века развития русской литературы, которой достаточно чуждо восхищение индивидуализмом и близко человеческое стремление ощутить свою связь с другими людьми. Так, авторов «Домостроя» (XV-XVI вв.) интересуют не личные переживания, скорби, пороки, страсти, а только те человеческие проявления, которые явным образом направлены на служение другим людям, начиная с членов его семьи. Именно в духовной общности народа - соборности - многие ученые и философы видят основание российской культурной целостности, генетический код российского социума. Нередко это качество связывают с традициями жизни в крестьянской общине, сохранявшимися даже в светском обществе. Карьера, личный успех, обогащение, благополучие и даже личное счастье - ценности, практически не получившие позитивно значимой оценки в русской классической литературе.
Идейные блуждания в поисках гармонии свободы и послушания, любви и строгости, прощения и наказания неминуемо выводят в многомерное пространство национальных социокультурных координат. Почти все работы о России, о ее культуре начинаются с определения ее места между Востоком и Западом. Немецкий философ В. Шубарт писал: «Проблема Востока и Запада - это, прежде всего, вопрос души <…> Русская душа наиболее склонна к жертвенному состоянию… Она стремится к всеобъемлющей целостности и к живому воплощению мысли о всечеловечестве <…> Россия есть родина души» [46, с. 23, 76]. Философский смысл доминант русского архетипа не постижим вне его связи с духовным центром русской культуры - православием, о чем сказал еще А. С. Пушкин: «греческое вероисповедание, отдельное от всех прочих, дает нам особенный национальный характер».
На протяжении веков православие для простого русского человека было понятно, прежде всего, идеями семейности, домовитости, трудолюбия, умеренности в материальных потребностях. С точки зрения средневековой морали супружество для мирянина было предпочтительно и даже обязательно [44]. В XV-XVI вв. русская семья имела традиционный уклад и олицетворяла собой маленькое государство [22, с. 46]. В центре внимания авторов «Домостроя», книги, в которой содержались правила и нормы поведения в семье, - создание крепкой, послушной воле хозяина, зажиточной семьи. «Домострой» был создан как идеал духовно-нравственного, социального и хозяйственного развития семьи, к которому должен был стремиться каждый. В «Домострое» представлена многоцветная картина русской жизни и семейного быта, кодекс норм поведения в отношении мужа и жены, родителей и детей и всех их вместе к Богу и царю [Там же, с. 48]. Согласно «Домострою», любовь родителей к детям проявляется в заботе о нравственном воспитании, приучении к труду, материальном обеспечении [Там же, с. 48-49]. «Домострой» - своего рода план семейных и общественных действий. Так, положение жены, как опоры мужа в доме, определялось ее многочисленными каждодневными обязанностями [Там же, с. 49].
Изначально русская литература возникла с ориентацией на узкий круг людей, имеющих доступ к грамоте, - деятелей церкви и государства [27]. Поэтому на протяжении веков русской литературе были присущи духовность и государственность, а традиции отечественного образования и воспитания были крепко укоренены в толще духовных исканий русских книжников [23; 27]. Владимир Мономах в своем «Поучении» (ок. 1117 г.), киевский митрополит Климент Смолятич (XII в.) воссоздают образ настоящего христианина. Это высоконравственный человек, чуждый властолюбию, сребролюбию, тщеславию, трудолюбивый, любящий родину, готовый пожертвовать собой [3]. Даниил Заточник (XII в.) обрисовывает тип гармоничного человека, сочетающего в себе силу, храбрость, разум, мудрость, милосердного и благотворящего, противостоящего злу [Там же]. «Духовность», свойственная памятникам древнерусской агиографии, раскрывающей духовную красоту светочей русской земли - христианских подвижников, поучений, соотносящих повседневный жизненный уклад личности с христианской моралью как нравственным идеалом, по мере обмирщения русской культуры заменяется «душевностью» [27]. Восприняв традицию русского учительства, национальная художественная литература XIX века становится политической трибуной и храмом. Русский филолог Д. С. Лихачев писал: «Литература на всем ее протяжении сохраняет учительный характер. Литература - трибуна, с которой - не гремит, нет, но все же обращается с моральными вопросами к читателю автор. Моральными и общемировоззренческими» [25]. «Исповедальность», «правдоискательство» и «стыдливость форм», которые отмечал Д. С. Лихачев, рассуждая о русской литературе, первенство этического начала над эстетическим, значительного содержания над манерой, формой, сделали русскую литературу главным источником представлений о национальном самосознании, о русской ментальности, «русской душе» [25; 27].
Центральное положение в русской космологии и ментальности занимает образ женщины [32]. Многие мыслители объявляли женщину фактически олицетворением русскости. Англичанин С. Грэхем, описывая место женщины в жизни нашей страны, заключает: «Россия сильна женщинами» [49]. Аналогичные оценки включаются и в тот образ России, который существует в России [11, с. 251]. В словах русского философа В. В. Розанова: «Какова женщина, такова есть или очень скоро станет вся культура» [Цит. по: 35, с. 374], - заключена высшая оценка духовного значения женщины, ее особого влияния на бытие России. Культ Вечной Женственности, воплощающий у философов русского Серебряного века сакрализацию и романтизацию женственности, становится тем идеалом, вокруг которого формируется дух эпохи, с помощью которого формируется новая картина мира, новый человек, новая религиозность [14]. Известные стихи А. Блока о Прекрасной Даме являются не столько любовной лирикой, сколько рассуждениями о центральном образе религиозной философии того времени - Софии-мудрости - царственном женском существе, олицетворяющем ипостась Божества в «тварном» мире. В мифотворчестве В. Соловьева, «божия женственность» и есть истина. Она и «божественный логос», и «божественное самораскрытие», и «идеальное человечество» [38, с. 542]. Истоки идеальной женственности восходят не только к богословской концепции «святой Софии» (В. С. Соловьев, П. А. Флоренский, С. Н. Булгаков). Они укоренены в древних пластах русской культурной традиции: в почитании «матери-земли» как святыни, а также важном для русской веры почитании Богородицы [9; 45, с. 32]. Особую роль, особую смысловую нагрузку несут эти женские образы в русской культуре в целом и в русской литературе в частности.
В русской национальной архетипике женское начало наиболее полно реализовано в образе матушкиземли [9; 32]. Для русского человека на первом месте всегда стояло не общество, не государство, а земля как таковая. Даже в начальной летописи «Повесть временных лет», прежде всего, говорится о русской земле, а затем уже о племенах, которые ее населяют. Мудрость и оптимизм русских книжников раскрывается в их призывах к собиранию земель, единению как залогу победы в героической борьбе с иноземными захватчиками. Самой значительной женщиной для Ф. М. Достоевского является русская земля: «Разлегшаяся в стамиллионном составе своем на многих тысячах верст, неслышно и бездыханно в вечном зачатии и в вечном признании бессилия что-нибудь сказать или сделать, скромная и покорная» [45, с. 32]. Ассоциативная связь материнства и земли находит яркое воплощение в русском образе Родины-матери. Так, в годы Великой Отечественной войны такие понятия, как Родина, Русь, Россия, нередко выносились в заглавие художественных произведений, свидетельствуя о подъеме национального самосознания [24].
С образом героя архетип женщины роднит интуитивное начало, мотивирующее ее деятельность в большей степени духовностью, чем разумом, а также способность к самопожертвованию [32]. Архетипический образ девы-воительницы, который выразился в былинных образах «полениц», закрепился в российской ментальности [45, с. 28-31]. Былина «Авдотья Рязаночка» повествует о том, что не мужчина-воин, а женщина-труженица «выиграла битву» с Ордой. Она встала на защиту своих родных, и благодаря ее мужеству и уму «пошла Рязань из полону» [21, c. 71]. Поэма М. И. Алигер «Зоя» посвящена московской десятикласснице Зое Космодемьянской, добровольцем ушедшей в партизанский отряд и казненной фашистами в селе Петрищево [24]. Раскрывая характер героической защитницы блокадного Ленинграда, О. Берггольц пишет: «Ты русская - дыханьем, кровью, думой. / В тебе соединились не вчера / Мужицкое терпенье Аввакума / И царская неистовость Петра» [Там же]. В романе «Мы» Е. Замятина именно женские образы становятся силой, противостоящей произволу Единого Государства, стремящемуся убить человеческое в человеке. Таким образом, сила духовная и физическая очень важная доминанта для мифологизации национальной женственности.
Культ Богоматери, история России, сами судьбы русских женщин определили главные качества женского характера - милосердие и жертвенность. «Матриархальная» форма христианства, реализованная на Руси, высказывается и в практике «тайной милостыни», и в культе «сердца милующего», и в отсутствии злопамятности, и в «жизни по сердцу», а не по правилам, что подразумевает искреннее, сердечное отношение к другому человеку [9]. Широкое и устойчивое распространение среди русских людей традиционно имели взгляды и поступки, связанные с состраданием, сочувствием, оказанием помощи в разнообразных ее видах. Женщина в образе вечной матери становится осевой нравственной фигурой в художественном мире русской литературы, неразрывно связанной с самим бытием, погруженной в стихию духовной жизни народа. Анализ русских духовных стихов позволил Г. П. Федотову сказать, что в восприятии русского народа «на плечах Богородицы держится мир» [40, с. 55]. В 20-е гг. XX в. поэт М. Волошин посвятил великой святыне - Владимирской иконе Богоматери - стихотворение. В древнем византийском образе - скорбном и прекрасном лике Богоматери - поэт распознал не только лик Софии, но и грядущий «лик самой России».
Культ Богоматери определил особое отношение русского народа к материнству, которое воспринимается не как природно-инстинктивное начало, а как священное, «вечно материнское». Женщина обретает ценность в русском космосе и в ипостаси жены-«вечной матери», жены-«помощницы по спасению», жены «духоводительницы», «отважной жены». Архетипический образ жены, поддерживающей мужа в его борьбе за добро, оказывается связующим звеном между миром земным и миром небесным. В «Слове о полку Игореве» языческие заклинания Ярославной трех стихий спасают ее мужа [21, с. 71]. При этом магическая связь женщины с природой обусловлена ее нравственным потенциалом. «Повесть о Петре и Февронии», созданная на основе муромских устных преданий, прославляет силу и красоту женской любви, способной преодолеть все жизненные невзгоды и одержать победу над смертью [18; 23, с. 226-231]. В скандинавском сказании «Эдда» Брингильда только учит Зигурда целебным рунам, в повести Ермолая-Еразма мудрая Феврония исцеляет героя [7, с. 159]. Красота русской женщины - это не столько сексуальная привлекательность, сколько «красота сострадания». Вслед за народной сказкой о Василисе Премудрой, спасающей земного царевича от гнева морского царя, муромская легенда о Петре и Февронии отразила норму внутренней жизни русских людей: здесь отношения женщины и мужчины нередко походят на отношения матери и сына, кем бы на самом деле она ему не доводилась. Идеал «мудрой жены» выражает одновременно и идеал счастливой семейной жизни, и идеал приоритета мудрости как таковой над другими личностными качествами женщины.