А значит, существует противоречие между Библией и правильной космологией, и раз уж, в конечном счете, вся философия - это космология, между Библией и философией. Библия объявляет космологию второстепенным подтекстом истории сотворения мира. Необходимо описать видимую вселенную и понять ее суть, только для того, чтобы можно было говорить, что видимая вселенная - мир - была создана Богом. Библия отлична от любой философии потому, что она просто на просто утверждает, что мир был создан Богом. Нет соверешенно никаких аргументов в пользу этого утверждения. Откуда мы вообще знаем, что мир был создан? Так утверждает Библия. Мы знаем это, благодаря силе высказывания - чистого и простого, а в конченом счете, божественного. Поэтому любое знание о сотворенности мира обладает характером, полностью отличным, от знания структуры или выражения мира. Выражение мира, существенное различие межу растениями, тварями и т.д., открыто человеку как таковому; но наше знание о сотворенности мира, не является очевидным. Я прочту вам пару стихов из Второзакония, глава 4, стихи с 15 по 19, "Твердо держите в душах ваших, что вы не видели никакого образа в тот день, когда говорил к вам Господь на [горе] Хориве из среды огня, дабы вы не развратились и не сделали себе изваяний, изображений какого-либо кумира, представляющих мужчину или женщину, изображения какого-либо скота, который на земле, изображения какой-либо птицы крылатой, которая летает под небесами, изображения какого-либо [гада,] ползающего по земле, изображения какой-либо рыбы, которая в водах ниже земли; и дабы ты, взглянув на небо и увидев солнце, луну и звезды [и] все воинство небесное, не прельстился и не поклонился им и не служил им, так как Господь, Бог твой, уделил их всем народам под всем небом", - это означает, что Господь Бог обозначил, выделил все нации (народы) подо всем небом. Все народы, все люди, как таковые, не могут ничего иного, кроме как быть ведомы этой космической религией, если они не выходят за рамки сотворенного. "А вас взял Господь [Бог] и вывел вас из печи железной, из Египта, дабы вы были народом Его удела, как это ныне видно". Иными словами, человеку как таковому известно, что мир имеет определенную структуру. Тот факт, что мир был сотворен, известен благодаря словам Божьим, произнесенным народу Израиля, на горе Хорив; вот почему он знает, что солнце, луна, и звезды не заслуживают поклонения, что небо должно быть принижено во имя человеческой жизни на земле и, в конечном счете, что мир происходит из божественного творения. Нет другого доказательства сотворения мира, кроме этих слов Божьих, обращенных к народу Израиля. Тот, кто не слышал этих слов, либо напрямую от Бога, либо от традиции, станет поклоняться небесным телам, или, иными словами, останется в пределах космологии.
Мне бы хотелось сказать всего несколько слов о второй главе, потому, что одна из самых больших трудностей начала Библии, состоит в том, что существуют два рассказа о творении, один в первой главе и один в главах со второй по третью. Первая глава Библии содержит космологию, которая укладывается в рассказ о сотворении мира - космологию, которая включена в рассказ о сотворении мира. Это включенность космологии в рассказ о сотворении, подразумевает обесценивание неба. Небо не божественно; небо подчинено земле, жизни на земле. Но используемая Библией космология, как отличная от рассказа о творении, я имею ввиду выражение видимого мира, эта космология основана на доказательстве доступном человеку как таковому, тогда как утверждение о сотворенности мира, не имеет такого доказательства. Отсюда возникает вопрос: по какому праву принижается космология, вещи которые мы видим, описываем и понимаем или, иными словами, что не так с космологией? Что не так с попытками человека опереться на доступное глазу? Каков истинный характер человеческой жизни? Какова правильная жизнь? Этот вопрос служит отправной точкой второго рассказа о сотворении во второй главе. Первый рассказ оканчивается появлением человека; второй - начинается с него. Кажется, будто рассказа, заканчивающегося сотворением человека - недостаточно. Почему? В первом рассказе, человек создан в тот же день, что и твари земные, он видится частью целого, пусть даже лучшей его частью. С этой точки зрения, абсолютная разница между человеком и остальными тварями видна нечетко. Эта разница следует из первого рассказа, согласно которому, человек относится к высшей ступени отделения, он может двигаться или менять свою позицию, в том числе и метафорически, лучше других. Но эта привилегия, эта вольность, свобода, также представляет собой великую опасность. Человек - наиболее неоднозначное творение; поэтому, человек и не назван хорошим, так же, как не названо хорошим и небо. Существует связь между неоднозначностью человека, опасностью которой эссенциально подвержен человек и небом - тем, символом чего, является небо - попытке опереться на видимое, попытке, подобно богам овладеть знанием добра и зла. Далее, если человек является наиболее неоднозначным творением - а на самом деле, единственным неоднозначным творением - нам необходимо дополнение этого рассказа, в котором человек появляется как часть целого. Нам нужен рассказ который сконцентрирован только на человеке; точнее, раз уж неоднозначность значит двусмысленность в отношении добра и зла, нам нужен дополнительный рассказ, в котором место человека определено, не только так, как это было в первом рассказе - по божьему велению "плодитесь и размножайтесь" вообще, но по негативному велению - запрету. Ибо, запрет устанавливает для человека явную границу - до определенной черты и ни шагу дальше! - границу запрета отделяющую добро от зла. Вторя глава Библии отвечает не на вопрос о том, как появился мир, но на вопрос о том, как появилась человеческая жизнь, человеческая жизнь какой мы ее знаем. Так же как ответ на вопрос относительно мира как целого требует артикуляции смысла мира, ответ на вопрос относительно человеческой жизни требует артикуляции смысла человеческой жизни. Человеческая жизнь - жизнь большинства людей - это жизнь землепашцев, или по крайней мере зависящая от землепашества. Если вы не верите Библии, поверьте Аристотелевой "Политике"[3, c. 412,492,574]. Поэтому человеческая жизнь наиболее явно характеризуется зависимостью от дождя и тяжелого ручного труда. Не может быть, чтобы так было с самого начала; ибо, если человек жил в нужде с самого начала, и по сути находился в ее власти, то он был вынужден, или по крайней мере имел сильный соблазн быть суровым, жестоким, несправедливым; тогда, вследствие своей нужды, он не несет полной ответственности за отсутствие милосердия или справедливости. Но почему-то мы уверены, что человек ответственен за то, что он недостаточно милосерден и справедлив; поэтому его изначальное состояние не должно было вынуждать или сильно подталкивать его к жестокости или несправедливости. А потому изначальным условием жизни человека был сад, окруженный реками; изначально человек не нуждался в дожде или тяжком труде; изначальное состояние было состоянием изобилия и покоя. Нынешнее состояние человека обусловлено человеческой виной, нарушением запрета, которому он с легкостью мог подчиниться. Но человек был создан по образу и подобию Божьему. Разве не поэтому он врожденно стремится к нарушению любых запретов и ограничений? Разве подобие Богу не было постоянным искушением стать Им? Чтобы расправиться с этой трудностью второй рассказ о сотворении иначе расставляет акценты, нежели первый. Теперь говорится, что человек создан не по образу Божьему, а из пыли земной. Более того, в первом рассказе человек был сотворен повелителем всех тварей. Во втором рассказе, твари появляются скорее как помощники и спутники человека. Человек был сотворен в скромности; поэтому не имел искушения ослушаться ни вследствие нужды, ни вследствие своего высокого происхождения. Более того, в первом рассказе мужчина и женщина были сотворены одновременно. Во втором рассказе, сначала был создан мужчина, после него твари, и лишь за тем женщина, из ребра мужчины. Женщина ниже мужчины, - хотя это лишь допущение. И это низкое существо, я извиняюсь перед дамами, находясь гораздо ниже мужчины, начинает путь грехопадения. Ее неповиновение шокирующе безосновательно. Более того, замете, что несмотря на эти различая, второй рассказ, в сущности, придерживается направления первого в двух аспектах. Во-первых, в начале у человека не было нужды в дожде, что опять же означает принижение неба - источника дождя. Во-вторых, вторичность женщины, подразумевает дальнейшее нивелирование дуализма мужчина-женщина, который играет столь большую роль в первой части. Еще пару слов о второй главе. Первородный грех человека, его грехопадение заключается во вкушении плода с дерева познания добра и зла. У нас нет причин полагать, основываясь на библейском рассказе, как отличном от дельнейших толкований, что человек был ведом желанием познания добра и зла, ибо чтобы иметь такое желание он должен был бы что-то знать о добре и зле. Сложно даже сказать, желал ли человек нарушить божественное повеление. Скорее - это произошло случайно. Почему он его нарушил - загадка, но он нарушил запрет, и он знал, что делал. Человек определенно выбрал неповиновение. И вместе с этим - он выбрал принцип неповиновения. Этот принцип зовется познанием добра и зла. Мы можем сказать, что неповиновение означает автономное познание добра и зла - познание, которым самостоятельно владеет человек как таковой, но подразумевается, что подлинное знание не является автономным; и в свете последующих теологических исследований, можно сказать, что подлинное знание добра и зла дается только откровением.
Я утверждаю следующее: ключевой тезис первой главы, если подойти к нему в основном с точки зрения западной мысли, это - уничижение неба. Небо - основная тема космологии и философии. Вторая глава содержит явное уничижение знания о добре и зле, которое является лишь иным аспектом мысли, выраженной в первой главе. Ибо, что означает запретное знание добра и зла? В конечном счете, оно означает такое знание добра и зла, которое основано на понимании природы вещей, как бы выразился философ; но, если говорить проще, оно означает познание добра и зла, которое основано на созерцании неба. Другими словами, первая глава оспаривает основной вопрос философии; а вторая глава оспаривает цель философии. Библейские авторы, насколько нам известно, ничего не знали о философии, в строгом смысле этого слова. Но нам не следует забывать, что им, скорее всего были известны некоторые взгляды, в частности вавилонские, которые являлись примитивными формами философии, созерцанием неба и человеческой мудростью, которая возникает при его созерцании. Здешняя основная идея - та же, что и в философии, в изначальном смысле этого слова. Вторая и третья главы Книги Бытия пронизаны тем же духом, что и первая глава; Библия представляет собой альтернативу соблазну - соблазну который, в свете наших познаний, мы можем назвать философией. Поэтому, Библия лучше любой другой книги сталкивает нас с фундаментальной альтернативой: жить в повиновении откровению - жить в повиновении или быть свободными, каковыми перед нами предстают древнегреческие философы. Эта альтернатива никогда не исчезала, хотя существует множество людей, верящих в возможность успешного синтеза, превосходящего отдельные элементы: Библии, с одной стороны и философии, с другой. Это невозможно. Синтез всегда жертвует решающими притязаниями обеих сторон. И я был бы рад, если бы во время обсуждения мы придерживались этой точки зрения.
Мне хотелось бы сделать одно заключительное замечание, потому, что я понимаю - в этой группе (учащихся) вы особенно заинтересованы в изучении книг. И потому, мне хотелось бы сказать кое-что о проблеме изучения книг, в том, как она затрагивает Библию, с одной стороны, и философию, с другой. Греческая философия имеет своим главным основанием простую идею, согласно которой созерцание неба, познание неба, служит основанием правильного поведения. Истинное знание, как говорили греческие философыё есть знание вечного. Знание о невечном, и особенно знание о прошлом, это знание низшего порядка. В частности, особо сомнительным считалось знание о далеком прошлом. Когда Геродот говорит о первооткрывателе каких-нибудь искусств, он не говорит, в отличии от Библии, что Х был первооткрывателем того или иного искусства. Геродот утверждает, что он слывет таковым[4, I,68,94,171; II,4,82,167]. Далее, тот тип мышления, который лежит в основе всей греческой мысли, создает в качестве своего выражения книгу, в строгом смысле этого слова, книгу как произведение искусства. В этом смысле, книга - сознательная имитация жизни. В ней не найдется такой маленькой и внешне незначительной части, которая была бы не нужна для того чтобы, вся книга могла выполнять свою функцию. Когда ремесленник или художник отсутствует или даже мертв, книга, в некотором смысле, продолжает жить. Ее задача - заставить тех, кто еще на это способен, мыслить, и мыслить независимо; в этом высшем смысле, автор книги - повелитель. Он определяет, что должно быть в начале, конце и середине. Он отказывает в доступе каждой мысли, каждому представлению, каждому чувству, которое не является необходимым для цели или задачи его книги. Адекватность применяемых средств и красота, не более чем служанки мудрости. Поэтому, идеальная книга - это образ или имитация всеобъемлющего и совершенного знания, к которому стремятся, но которого не достигают. Поэтому, идеальная книга есть показатель того сладкого отчаяния, которое обязательно порождает бесконечный поиск идеального знания. Именно по этой причине, греческая философия неотделима о греческой поэзии. Давайте теперь, в свою очередь, взглянем на Библию. Библия отвергает принцип автономного познания и всего, что за ним следует. Загадочный Бог - последняя и высшая тема Библии. Следуя библейской посылке, не может быть книги в греческом смысле, потому что не может быть среди людей авторов, которые своей волей решат, что есть начало и что есть конец, и которые не станут признавать то, что не служит целям данной книги. Другими словами, назначение Библии, как книги, быть частью загадочного божественного намеренья. Человек не властен над тем, с чего начинать; еще до того, как он начинает писать, он уже сталкивается с писаниями, святыми писаниями, которые навязывают ему свои законы. Он может изменять святые писания, составлять из них одну книгу, как, скорее всего, поступили составители Ветхого Завета, но он может делать это только в духе смирения и почитания. Его собственная набожность может заставить его изменять тексты, которые попали к нему в руки. Он может поступать так из благочестия, потому что некоторые фразы в старых источниках могут приводить к серьезному недопониманию. Поэтому, он может кое-что изменить в них, но его всегда будет вести принцип максимального невмешательства. Он не станет убирать все ненужное для обозначенной цели, но уберет лишь то, что явно противоречит цели, основание которой скрыто. Священная книга, Библия, в таком случае может изобиловать ненамеренными противоречиями и повторами, тогда как греческая книга, величайший пример которой есть платоновский диалог, отражает идеальное доказательство, к которому стремится философ; в ней нет ничего, что не имело бы познаваемого основания, потому, что у Платона было такое основание. Библия в своей буквальности, отражает неисповедимость путей Господних, даже попытка понять которые, была бы нечестивой.
Библиография
1. Strauss L. On the interpretation of Genesis // L'Homme, janv.-mars 1981, XXI (I), PP. 5-20.
2. Библия. Книга Бытие.
3. Аристотель. Сочинения в четырех томах. Т.4. М., 1983.
4. Геродот. История. СПб., 1972.