Критический реализм предполагает определенную последовательность действий (план). Доминирует над ними общая цель. Ее отсутствие делает критику обескровленной, беспредметной. Цель определяет постановку вопросов и выявление основных проблем. Это возможно одновременно с установлением фактической стороны дела и всей информации о ней, включая интерпретации и выводы противоборствующих субъектов. Так формируется собственное мнение, вырабатывается концептуальная позиция и развивается критическая теория. При этом заметим, что если кантовские «Критики» - исследование познавательной возможности разума, в отрыве от знаний, получаемых эмпирическим (опытным) путем, если в эмпириокритицизме это критика с позиций чистого опыта, то в критическом реализме критический метод находится в прямой связи с реальным объектом критики, в нашем случае - с позитивным правом.
С точки зрения Г.Ф. Шершеневича, «критический метод (или политика права) предполагает три момента: 1) сознание неудовлетворительности действующего правопорядка в его целом и в частях; 2) постановку идеала как цели, в направлении которой должно быть произведено преобразование права; 3) изыскание соответствующих мер для перехода от существующего к желательному» [4, с. 800].
Мы и сегодня можем вслед за Г.Ф. Шершеневичем ощущать неудовлетворенность правопорядком и различать критику в бессознательной или в сознательной оценке. Простой гражданин или предприниматель ощущает стеснение от правовых установлений, не зная ни их причин, ни того, как их устранить, постоянно пытаясь их обойти. Постоянная тревога за свои интересы выливается в немой протест против власти или толкает на активные акции, в основе которых нет научно выверенных установок. Наука живет сознательными оценками. Но в классовых обществах оценки чаще всего не являются объективными и носят классовый характер. А власть, как правило, склоняет науку к обоснованию интересов господствующего класса и - тем самым - к измене самой себе. Г.Ф. Шершеневич с подлинно научных позиций предлагает вырабатывать сознательную критику на основе обращения к экономическим основам, положению рабочего класса, статистике и т. д. И, как следствие, ученый критически относится к выработке абсолютного идеала как мало пригодного с практической точки зрения: «...Оставляя всякую мысль о нахождении абсолютного идеала, правоведение должно заниматься установлением относительного идеала, то есть того желательного государственного и правового порядка, который выдвигается всею совокупностью исторических условий» [4, с. 802-803].
Интенсивность критики абсолютного идеала ученый связывает с глубиной разлада между юридическими нормами и условиями общественной жизни, отмечая при этом периоды равновесия между ними и единения народа в оценке правовых актов (Кодекс Наполеона во Франции, торговый кодекс 1861 г. в Германии, Судебные Уставы 1864 г. в России) [4, с. 799]. Оценка права - нормальное и необходимое явление для демократических режимов, где народная масса привлечена к участию в государственных делах, в отличие от абсолютной монархии, «где нормирование жизни вручено бюрократии» [4, с. 799]. На силу критики, как отмечает здесь же ученый, оказывает влияние и степень развития законности в стране. Она ослабевает, если изобретаются нелегальные способы обхода законов.
Сознательная критика, в отличие от инстинктивной, «основывается на изучении общественной жизни во всей ее целости, с юридическими формами, ее охватывающими, и обнаруживает происшедшее или имеющее произойти несоответствие между ними» [4, с. 800]. Для выработки сознательной критики Г.Ф. Шершеневич предлагает социологические средства политической экономии и статистики, но технические пробелы и противоречия может вскрыть и догматическое знание Этим положением руководствовался автор настоящей статьи при выборе темы кандидатской диссертации «Установление пробелов в праве» в 1965 г..
Полагаем, что именно обозначенного выше момента не хватает в критике российских властей по первому из отмеченных Г.Ф. Шершеневичем пунктов. Да, стоит открыть страницу печатного издания, стоит посетить интернет-сайт - во всем, что касается законодательства, видим сплошную критику: регулирование множественно, противоречиво, не отвечает принципу определенности, поспешно и пр. и пр. Более того, издания пестрят предлагаемыми «новациями», правками и поправками. Теперь даже студенту в курсовой работе надо их вносить - иначе не усмотрят новизны. Однако что-то мешает нам увидеть во всем вышеперечисленном «сознание неудовлетворенности», если понимать под этим глубокое осознание того, что есть, и того, что должно быть, скорее издержки всеохватывающего пустого демократизма. Конечно, правоведение - не биология и не физика, но если это наука, то критический анализ должен исходить от специалистов. И «законодательствовать» должны специалисты. Здесь уместно вновь обратиться к критике позиции Г. Гегеля, отвергавшего монополию юристов в суждениях о законодательстве. Не нужно, дескать, быть сапожником, чтобы знать, «хорошо ли приходятся сапоги». «Конечно, - пишет Г.Ф. Шершеневич, - всякий может чувствовать, что сапог жмет, но всякий ли способен указать, как нужно сделать сапоги, чтобы они не жали ногу?» [2, с. 18].
Полезность и своего рода благородство критического метода хорошо поддерживать в отвлеченном виде, в теоретическом плане. По жизни он встречает самое жесткое противостояние со стороны государства и большей части властвующей элиты. Власть привычно опирается в своем положении на некогда принятые в ее интересах нормы, всегда опасается нововведений и готова при самых незначительных посягательствах на ее прерогативы объявить их революционными со всеми вытекающими отсюда последствиями. Из давнего времени вспоминаются усилия М.М. Сперанского, предложившего либеральные реформы законодательства; из нового времени можно сослаться на попытки проведения реформ А.Н. Косыгиным. В советское время критика допускалась только в адрес буржуазной системы права. Да и сегодня еще нет официального канала для оппозиционных оценок предлагаемых законопроектов. Полагаем, что именно в этой связи мы замечаем отсутствие развернутого обоснования критического метода правоведения в современных учебниках.
По поводу второго пункта критического реализма Г.Ф. Шершеневича - выработки идеала перестройки государственного и правового порядка - отмечаем, во-первых, недоверие к старому естественному праву с неизменностью его постулатов и, во-вторых, благоразумность отхода от абсолютного идеала как мало пригодного для практической жизни. Правоведение должно заниматься установлением относительного идеала, то есть желательного государственного и правового порядка, который «выдвигается всей совокупностью исторических условий. <...> ...Задача политического мыслителя состоит в том, чтобы понять основную тенденцию, политически и юридически осязательную форму идеала.
Так, наше время явно выставляет социальную проблему, то есть запрос доставить каждому материальную обеспеченность и независимость...» [4, с. 803]. Это, как не без оснований считал Г.Ф. Шершеневич, исторический идеал XIX и XX столетий. Это субъективный идеал, но он становится объективным, как только проникает в массы и приобретает общественную силу. Казалось бы, и возразить нечего против того, чтобы именно таким идеалом руководствовалась наука. Однако история дает примеры проникновения в широкие массы губительных для этих же масс, для народа, для общества и государства идей и стремлений. Отсюда, как представляется, наука должна противостоять такого рода идеалам, и успех такого противостояния видится в обращении в том числе к абсолютным ценностям естественного права. Сегодня, например, в массы широко внедряются ценности общества потребления. Не являются ли они губительными при определенных обстоятельствах? Следует ли делать их стержнем законодательной политики в России? В XXI в. накатывают мощные волны сокрушения традиционных семейных ценностей. Право должно их поддерживать или ставить им преграды?
Обозначать идеалы и провозглашать цели в России всегда умели. Последней из официально запрограммированных целей мы не только не достигли, но и все достигнутое в момент обрушили. Вопросы коммунизма и капитализма, разумеется, не столь просты, чтобы их делать предметом попутных публицистических суждений. Но это вопросы действительно научные и методологические. Надо знать, откуда мы вышли, куда идем и каким шагами должны идти. Если считать, что мы не можем вступить в постиндустриальное общество, а должны завершить индустриальное развитие [5], то и потребительское законодательство следует поумерить! Нельзя жить все время в переходных периодах.
Относительно «изыскания соответствующих мер для перехода от существующего к желательному» по отношению к критическому реализму можно сказать с полной уверенностью одно: он не предполагает насильственных методов. Более того, это тот путь, который отрицает разрушение существующего «до основанья». Здесь главенствует закон отрицания отрицания, существо которого в том, что всякое последующее отрицание требует сохранения всего ценного содержания отрицаемого. Речь идет о системе мер, направленных на изменение существующего порядка законодательным путем. В соответствии с идеальными представлениями, именно это и составляет существо политики права.
Здесь просматривается возможность полемики с Г.Ф. Шершеневичем по пункту о том, что политика права у него может быть только деятельностью государства. Если подходить к ее пониманию узко, если все право связывать только с изданием правовых норм государством - да. Но ведь есть и иные источники права. В правовой деятельности участвуют помимо государства самые разные субъекты. Некий компромисс можно обеспечить, не отожествляя политику права с правовой политикой, но здесь необходимы дополнительные исследования, чтобы не сводить все к терминологическим разногласиям. И с правовой политикой в международных отношениях нужны оговорки и уточнения. Г.Ф. Шершеневич, по всей вероятности, видит в них исключительно силу государств, что не согласуется у него с понятием политики права.
Применительно к портрету Г.Ф. Шершеневича уместно напомнить, что его философия права в части политики права, его критический метод не остались пустым умствованием. Об этом свидетельствуют факты его государственной деятельности на высоком посту депутата Государственной Думы. Так, например, 23 мая 1906 г. Г.Ф. Шершеневич в качестве товарища секретаря Государственной Думы предлагает образовать парламентскую комиссию по расследованию преступлений должностных лиц. При этом констатируются «беспримерные акты административного произвола и надругательства над личностью граждан, виновных только в стремлении использовать уже провозглашенную свободу, вопиющие по своим беззакониям аресты и ссылки без суда, варварские экзекуции и другие неслыханные меры усмирения крестьян, ищущих земли и воли; организованные позорные избиения ненавистных реакции борцов за свободу; возбуждение отдельных частей населения друг против друга; систематическое устроение кровавых погромов, направленных против жизни и имущества евреев, с преступным подавлением всех мер их законной самообороны и самозащиты; невероятные жестокости недопустимых ни в какой цивилизованной стране...» (ГД, стб. 552).
Установленные факты дают основания для общего вывода: «Вопиющее противоречие наблюдается в современной жизни России. С одной стороны, в ней действует новая общественно-политическая сила - Государственная Дума, с другой - продолжает свою разрушительную работу прежняя самовластная бюрократия. С одной стороны - искреннее желание установить в стране право и справедливость, с другой - дикое нарушение элементарных прав человека и гражданина». И далее - практический выход его политики права: «Мы по-прежнему ежедневно получаем известия об актах самого грубого насилия над гражданами и самого беззастенчивого превышения власти должностными лицами. Государственная Дума не исполнила бы своего долга перед страной, если бы не направила всех своих усилий к прекращению беспрерывно продолжающихся насилий и беззаконий» (ГД, стб. 552). О способности воплотить основополагающие позиции политики права в подготовку документа высокой юридической техники свидетельствует предложенный Г.Ф. Шершеневичем от имени 104 членов Государственной Думы проект основных положений земельного закона.
Подведем некоторые итоги.
Правоведение подразумевает как теоретическую, так и практическую сторону. Ни одна из них не может успешно развиваться вне опосредования философией права, которая, по справедливому замечанию Г.Ф. Шершеневича, является мостиком между общей философией и той практической деятельностью, которая свойственна профессии юриста.
Целесообразно не выводить из состава философии права ни теорию государства и права, ни политику права, а смотреть на нее интегративно (Г.Ф. Шершеневич пишет о «слиянии») и именно в этом качестве соотносить с иными, в том числе специальными, юридическими, науками.
Выступления юристов-отраслевиков против теории государства и права во многом оправданны именно потому, что ее часто представляли как науку чистую, самостоятельную, не предполагающую выводимые за скобки философский и практический аспекты.
«Основные юридические понятия выходят за границы специальных юридических наук» [2, с. 47], и потому обречены на провал попытки отдельных отраслевиков, ограниченных горизонтом собственной специальности, формулировать общезначимые постулаты В качестве примера приведем позицию уголовных процессуалистов, согласно которым «все гуманитарные истины - субъективны, ибо их мерилом является человек». И выводится она из ситуации правосудия, характеризуемого в качестве игры, где истина «является гадательной, вероятным знанием». Для них «концепция объективной истины - зло. Явление, порожденное инквизиционной (а значит, тоталитарной) юридической традицией» [1; с. 572-573]. Зашоренность, обусловленная политическим отвержением определенных событий отечественной истории, приводит к безапелляционному выводу (отнюдь не оригинальному), что знание надо рассматривать не как правильное или неправильное, а как полезное или вредное. Представляется, что именно этот постулат мог с успехом реализовываться в годы инквизиции и террора.. Разумеется, история знает примеры того, как одаренные теоретическим умом талантливые ученые как бы «порывали» со своей специальностью и выходили на самый высокий уровень философии права, и Г.Ф. Шершеневич как раз один из них.