Неожиданный характер приобрела развязка этого происшествия. Согласно сенатскому постановлению, в Ямской приказ был отправлен печатный экземпляр «Генерального регламента», за который сенаторы официально потребовали от князя Щербатова «прислать в Сенат …на содержание типографского стана и на другие к тому стану расходы денег 16 алтын 4 деньги, из тех которые в том приказе в сборе бывают за подорожные». В этой истории не оказалось ни правых, ни виноватых, а достигнутый ее участниками консенсус свидетельствует о значительных нарушениях законного порядка, как в почтовом ведомстве, так и самими чиновниками Сената [32, № 3544, с. 165; 24, №3498, с. 122 - 123; 25, № 3586, с. 194]
Хаотичной была и практика пересылки указов в коллегии, губернские канцелярии и в провинции, так как даже сами канцеляристы не всегда могли точно сказать, что и куда ими отправлено. Периодически Петр I грозил провинившимся чиновникам штрафными санкциями с последующей отставкой от должности, «как регламент повелевает» [25, № 3586, с. 194]. Таким образом, под воздействием личностного фактора, вобравшего в себя знаковые особенности старомосковской дворцово-вотчинной системы управления, происходило дальнейшее развитие тенденции к усилению личного вмешательства монарха в правосудие как важного элемента формирования надсословного политического имиджа верховной власти.
Следует отметить, что Петр I, провозгласивший «высокую службу … царского величества» высшей нравственно-политической ценностью, требовал ее «прилежного и немедленного отправления». С этой целью в «Генеральном Регламенте» он предусмотрел самые устрашающие меры уголовного наказания за неисправное исполнение служебных обязанностей, в том числе и для лиц, занятых делопроизводством [4, Гл. XX - XXI, с.109 - 110, гл. XXIX, с. 113].
Проблема заключалась в том, что в момент составления сопутствующего указа от 30 января 1720 г. текст «Генерального регламента» был доступен чиновникам государственных учреждений только в качестве законопроекта, и. судя по инциденту в Ямском приказе, вряд ли был досконально известен рядовым канцеляристам. Хорошо понимая это, Петр I нашел парадоксальный способ реализации принципа законности, издав подтвердительный указ почти на месяц раньше даты санкционирования именного предписания. Чиновники сенатской канцелярии были под расписку поставлены в известность об уголовной ответственности за «неисправное» исполнение должности и вновь приступили к своим обязанностям.
Дипломатическая переписка начала 1720-х гг. свидетельствует о том, что личные качества Петра I, включая нетерпимость к правовому нигилизму высших чиновников, внушали искреннее уважение аккредитованным в России западным посланникам. Например, среди французских дипломатов царь пользовался репутацией «мужественного, просвещенного и трудолюбивого монарха». С 1722 г. в секретной переписке кардинала Дюбуа с французской дипломатической элитой Петербурга весьма оживленно обсуждался вопрос о возможности признания за Петром I императорского титула и о дальнейших перспективах его преобразовательной политики, направленной на преодоление административного хаоса [6, с. 38 - 45].
Хорошо информированный о настроениях наиболее активных лидеров европейской большой политики, Петр I старался убедить дипломатические круги в наличии стабильной правовой основы проведенных им реформ. Большинство иностранных дипломатов проявляло большую осторожность в вопросе о возможности заключения с Россией долговременных союзов, мотивируя свою позицию политической нестабильностью новой империи, могущество которой, по их мнению, являлось результатом титанических усилий одного Петра I. В дипломатической переписке того времени нередко упоминается о недоверии царя даже к наиболее преданным ему людям, которые, в свою очередь, опасаются открыто проявить инициативу и никогда не принимают самостоятельных решений в его отсутствие.
Помимо внешнеполитических обстоятельств, способствующих усилению надсословной тенденции в политике Петра I, взявшего на себя роль гаранта международного стабилизации имперского статуса России, особое беспокойство царя вызывали некоторые реалии административной практики. К началу 1720-х гг. его внимание привлекли многочисленные нарушения узаконенного порядка деятельности государственных учреждений, допущенные даже самыми высокопоставленными чиновниками. Например, широкий общественный резонанс получило дело П. П. Шафирова, который долгое время пользовался доверием царя и имел при европейских дворах репутацию одного из самых блестящих русских дипломатов. Существуют малоизученные историко-правовые аспекты данного сюжета, позволяющие дать оценку негативной социокультурной атмосферы в Сенате, препятствующей обеспечению законности.
Инцидент, послуживший поводом для официального расследования деятельности Шафирова на посту сенатора, произошел в конце 1722 г. во время отсутствия царя в Петербурге. Вернувшись из Каспийского похода, царь сам занялся выяснением обстоятельств дела, так как в данном случае его фигурантами являлись весьма влиятельные лица, которые много лет успешно проводили в жизнь законотворческие инициативы Петра I и его внешнеполитический курс. По свидетельству маркиза де Кампредона, царь стремился составить непредвзятое суждение о виновности Шафирова. С этой целью царь учредил в Преображенском независимый совет из доверенных лиц, исключив из него открытых врагов Шафирова, в число которых, помимо осужденного вместе с ним Г. Г. Скорнякова-Писарева, входили А. Д. Меншиков и канцлер Г. И. Головкин.
В обществе ходили слухи о том, что, несмотря на множество доносов, поступивших в Преображенский приказ от недоброжелателей Шафирова, царь, скорее всего, проявит к нему лояльность и ограничится наказанием только бывшего обер-прокурора. Вопреки ожиданиям французского двора и к радости многочисленных недоброжелателей Шафирова царь не простил своего бывшего любимца. Он был приговорен к смертной казни с конфискацией имущества. В последний момент Петр все-таки заменил эту жесточайшую меру шельмованием и ссылкой в «отдаленные окраины Сибири», учитывая «продолжительные и важные заслуги» Шафирова перед государством. Тем не менее, Шафиров признавался виновным «во многих лихоимствах», осуществленных «в противность царскому указу и вопреки Сенату» [43, с. 3 - 62].
По свидетельствам очевидцев исполнения приговора, Шафиров выглядел усталым и подавленным, но держался с большим достоинством. До отправления в ссылку Петр разрешил ему жить в доме одной из дочерей под караулом. Он каждый день отправлял туда своего придворного врача, но решения о конфискации имущества и снятии с бывшего барона всех чинов не отменил. Не избежали наказания и виновные в попустительстве Шафирову сенаторы, происходившие из влиятельных родовитых фамилий [8, с. 292 - 299; 9, с. 299 - 301; 10, с. 301 - 303; 37, с. 903 - 951; 21, с.177 - 184; 38, с. 66 - 69].
Исход дела Шафирова свидетельствует о непримиримости Петра I к действиям чиновников, виновным в умышленном нарушении формальной законности и установленного порядка делопроизводства. Вопреки оценкам иностранных дипломатов его интерес к расследованию допущенных сенаторами правонарушений был продиктован не финансовыми соображениями, а намерением привести их деятельность в строгое соответствие с требованиями закона. С этой целью Петр I вновь обратился к принципу устрашения, а вынесенный Шафирову суровый приговор сыграл роль превентивной меры, принятой в назидание другим сенаторам.
Судя по тексту более позднего указа от 22 января 1724 г., гнев Петра I в значительной степени был вызван стремлением всех оказавшихся под следствием сенаторов смягчить свою вину отговоркой о незнании именных указов, регламентирующих порядок деятельности в правоприменительной сфере. Этот указ отличается публицистичностью стиля и обращен к чиновникам всех рангов с подробным разъяснением необходимости «…ведать все уставы Государственные и важность их, яко первое и главное дело», способствующее «правому и незазорному управлению» [22, № 4436, с. 216].
Формулируя принцип, согласно которому незнание закона не освобождает от юридической ответственности за его нарушение, Петр не требовал в данном случае от чиновников формального служения Фемиде, а возлагал надежду на их осознанное уважение к закону. В тексте январского указа 1722 г. он настойчиво проводит мысль о честном служении делу законности, которое полностью исключает «впадение неведением в погрешение …» [22, № 4436, с. 216].
Важной особенностью санкционированного Петром I нормативного акта о «неотговорке» судьям незнанием закона стало введение «лестницы наказаний», за пренебрежение требованиями юридических предписаний. Желая по возможности предотвратить повторение подобных прецедентов в среде высших должностных лиц, он санкционировал «лишение всего имения и отнятие чинов вовсе» за проявление злостного неуважения к закону [22, № 4436, с. 216].
Пробивая дорогу принципу законности методом проб и ошибок, Петр I, как и любой реформатор, не имел в своем распоряжении ни времени, ни возможности оценить результативность предпринятых им начинаний. Кроме того, его поверхностное западничество служило прикрытием непоколебимой веры в непререкаемость своего авторитета и справедливость суждений, которая прежде была неотъемлемой чертой социокультурного облика самодержцев русского средневековья. Данное обстоятельство приучило Петра к вольному обхождению с законностью, который рассматривался им лишь в качестве необходимого правового инструментария для реализации политики «общего блага» и установления всеобъемлющего контроля верховной власти за подданными. Ставя приоритет «государственного интереса» выше любых партикулярных соображений, царь нередко отождествлял законность и справедливость, придавая формальному выражению своей воли значение нравственного закона, переданного людям от Бога через посредничество земного монарха.
В научной литературе неоднократно отмечалось, что важным последствием сословной реформы Петра I, направленной на расширение социальной опоры самодержавия за счет принципа выслуги дворянского звания, стало усиление социальной неоднородности дворянства. Именно это обстоятельство способствовало возникновению социально-политических разногласий после смерти царя среди его ближайших сподвижников, которые не смогли выработать единую внутриполитическую стратегию по отношению к государственно-правовому наследию предшествующего царствования.
Ожесточенная борьба между старым и новым дворянством за доступ к верховной власти и политическое влияние при новом дворе отражала расстановку социальных сил внутри служилого сословия Российской империи. В то же время ее перипетии свидетельствуют об «усталости» самых различных слоев населения, включая дворянскую верхушку, от ускоренного темпа двадцатилетних петровских преобразований. Об этом, в частности, вскоре после смерти Петра I писал П. И. Ягужинский, характеризуя в обстоятельной записке на высочайшее имя общее положение дел в Российском государстве [42, с. 551 - 553; 13, с. 8].
В результате тягловая стратегия надсословной политики Петра I была подвергнута корректировке, что косвенно свидетельствовало о неготовности его бывших сподвижников к продолжению политического курса на закрепление исключительных властных прерогатив монарха-самодержца при опоре на широкие слои служилого дворянства.
Подводя итоги, следует отметить, что личное участие правящей элиты в моделировании политико-юридических стратегий, направленных на усиление или же, напротив, ослабление доминирующей роли монарха в организации отношений подданства и соответствующей им властно-управленческой системе - непременный атрибут традиционной политической системы, исключающей возможность активного сословного представительства и законодательных ограничений властных полномочий правящих лиц.
В Российском государстве первой четверти XVIII в. сложились особые социально-политические условия для усиления политико-юридической роли личностно-мировоззренческого фактора. К таковым следует отнести дестабилизацию государственной власти под воздействием династического кризисов, неурегулированность вопроса о порядке престолонаследия, быструю, но поверхностную модернизацию с ярко выраженными элементами западничества, слабо институционализированную социальную структуру и отсутствие единства мнений в элитарных слоях общества по вопросу о политических перспективах принципа единовластия правящего монарха.
В целом, основной вектор политико-юридической деятельности Петра Великого заключался в подготовке условий для легитимации надсословного имиджа верховной власти монарха-самодержца с учетом патерналистской конструкции просвещенного абсолютизма, тяготеющей к государственной опеке над подданными, но без естественно-правовой составляющей и ее индивидуализации в праве. Образец политико-юридической деятельности многие преемники Петра Великого искали в модели «регулярного государства», модифицируя ее в зависимости от потребностей исторического времени и ассоциируя свою государственную деятельность с продолжением петровских начинаний в области укрепления самодержавной власти монарха путем ее легализации. Таким образом, личностно-мировоззренческий фактор сыграл решающую роль в усилении надсословной тенденции развития самодержавной государственной власти и установлении авторитарного политического режима.
Библиография
1. Богословский М. М. Петр I. Материалы для биографии. Т. IV. 1699-1701/ под ред. проф. В. И. Лебедева. М.: ОГИЗ-Госполитиздат, 1948.-514 с.
2. Восстание московских стрельцов1698 года / сост. Казакевич А. Н., Булганов В. И. М.: Наука, 1980.-326 с.
3. Веретенников В. И. История Тайной канцелярии петровского времени. Харьков: тип. Печатное дело, 1910.-4, IV, 306 с.
4. Генеральный регламент [Февраля 27 дня 1720 года ] // Законодательство Петра I /отв. ред. Преображенский А. А., Новицкая Т. Е. М.: Юридическая литература, 1997. С. 99 - 24.