В итоге система власти и управления, созданная в ходе реформ Петра I и генетически чуждая естественно-правовой аксиологии, была ориентирована на формально-юридическое закрепление принципа законности в его легистском варианте. Петр I рассматривал принцип верховенства закона, закрепленного в форме именного указа, как необходимое условие для защиты интересов не только «общего блага», но и законных интересов частных лиц от произвола и «лихоимства» недобросовестных чиновников [40, с. 95 - 96].
Интерес к модели «законной монархии» возник у Петра I не только в результате знакомства с западной правовой культурой, но и под влиянием личных обстоятельств. В ранней молодости он хорошо осознал несовершенство старомосковской правовой системы в ходе ожесточенной борьбы за власть с царевной Софьей. Оба претендента обладали преимуществом законного происхождения от «природных государей». Однако единственным основанием для властных притязаний юного Петра Алексеевича была сила старомосковского обычая, препятствующего мирской активности православных царевен. В случае устранения Софьи от власти приоритетное право на престол принадлежало царю Иоанну Алексеевичу как старшему из двух братьев покойного государя Федора Романова. Не решаясь противостоять освященной временем традиции, Петр I в 1689 г. ограничился низложением мятежной царевны, но сохранил царский титул своего брата-соправителя, несмотря на то, что его пребывание у власти вселяло несбыточные политические надежды в Милославских [20, с. 9 - 176].
Таким образом, последующий выбор Петра I в пользу строгого формализма в обеспечении принципа законности объяснялся не только обстоятельствами военного времени, диктовавшими необходимость закрепления общеобязательности именных указов, но и негативным политическим опытом соперничества за российскую корону в условиях отсутствия законного порядка наследования царской власти. В частности, после 1689г. молодой царь начал планомерное устранение с политической арены своих наиболее активных противников.
Заключив мятежную сестру в Новодевичий монастырь, Петр I санкционировал проведение розыскных процессов против ряда лиц из среды столичной служилой элиты. Судебные приговоры по делам Ф. Л. Шакловитого, И. Е. Циклера, князей Голицыных содержали развернутое обоснование причин царской опалы, постигшей тех, кто осмелился посягнуть ради неправедного достижения власти на незыблемость «государьского порядка».
Представления молодого царя об организующей роли принципа законности отличались поверхностностью. В его раннем законодательстве под влиянием конъюнктурных соображений встречается произвольное внесение изменений в уже утвержденные именные указы. «Дух» и «буква» подобных инициатив вполне соответствовали политико-правовому идеалу «вольного самодержавия» времен Ивана Грозного. Например, накануне своей первой поездки в Европу царь подписал именной указ от 20 января 1697 г., об отмене земельных раздач служилым людям, принимавшим участие в Крымских походах под предводительством князя В. В. Голицына [26, № 1565, с. 272; 14, с. 94 - 99].
В это время Петр I продумывал возможную внешнеполитическую тактику по обретению долговременных союзников для продолжения дальнейшей борьбы за выход к незамерзающим морям. Быстрое достижение столь амбициозной по меркам того времени цели было возможным лишь при максимальном напряжении сил и средств, что, несомненно, повышало актуальность старомосковских представлений о государе-вотчиннике, управляющем подданными-холопами. В глазах Петра I cлужилые люди, пострадавшие в Крымских походах, были «строительным материалом» для возведения обращенного на Запад нового фасада Московского государства. Готовясь к военному соперничеству за геополитические интересы, он решительно санкционировал обратную силу большинства указов социальной направленности, изданных при царевне Софье от высочайшего имени.
Более позднее законодательство петровского царствования разрабатывалось уже с учетом западноевропейского опыта формализации права и теоретических разработок просветителей об обязанности монарха содействовать процветанию своих подданных. Тем не менее, придя к выводу о приоритетном значении положительного закона для реализации своих реформаторских замыслов, Петр I, в целом, отдавал предпочтение принудительным средствам воздействия на умонастроения людей. Его западничество имело строго очерченные границы, пределы которых определялись потребностью российской монархии в укреплении самодержавной модели верховной власти. Этим объясняется искренняя убежденность царя в возможности полной нивелировки личности рядового большинства подданных в целях скорейшего достижения государственного блага. В отношении широкой массы российского населения, пожизненно обязанного обеспечивать условия для реализации общегосударственных задач, он поощрял закрепленную в Соборном Уложении практику доносов, которая представляла собой эффективный инструмент воздействия верховной власти на общество.
В законотворчестве 1690-х гг. есть очень показательный нормативно-правовой акт, содержание которого дает некоторое представление о влиянии доносительства на уровень массового правосознания, по крайней мере, части московских служилых людей. Речь в нем идет об оппозиционных настроениях стрельцов, выявленных в ходе проведения розыска об обстоятельствах их выступления против Петра I. В марте 1698 г. 175 стрельцов, зимовавших в Азове, отказались от перевода в Великие Луки и бежали в Москву. Пользуясь отсутствием молодого царя, который находился в Вене, беглецы обратились к начальнику Стрелецкого приказа боярину князю И. Б. Троекурову с просьбой вернуть их полки в столицу [34, с. 83 - 86; 29, № 1648, с. 483 - 484].
30 сентября 1698 г. царь приказал обнародовать следственное дело, в котором содержалась подробная мотивировка смертного приговора, вынесенного самым активным бунтовщикам. Восставшие стрельцы именовались в нем «ворами, изменниками и клятвопреступниками», так как они «учинились противны» царскому указу и в указные города не пошли, «выслав вон» своих « … полковников … и капитанов» [29, №1648, с. 483 - 484].
Несмотря на применение жесточайших пыток, Петру так и не удалось установить прямую причастность бывшей правительницы к стрелецкому бунту. Сама Софья, которая вполне могла поспорить с братом силой характера, решительно отклонила все обвинения в свой адрес. Петру она сказала, что не поощряла надежду стрельцов на смену власти, а их чаяния объяснила «знатно по тому, что она с 190 года была в правительстве». Зная, что против его сестры нет прямых улик, царь был вынужден отступить. Оба противника действовали на основе «Соборного Уложения», согласно которому участник повального обыска, вина которого не доказана, освобождался от ответственности [2, с.128; 33, с. 90; 39, гл.X, ст. 164, с. 129; 29, № 1648, с. 483 - 484].
Накануне массовых стрелецких казней, первая из которых состоялась 30 сентября, стрельцы «Чубарова полку», «…готовясь по злым делам своим к смерти», решились на отчаянный шаг. В соответствии с процессуальными нормами московского законодательства, во время проведения розыска допускались изветы по делам об охране «государской чести». Проведение нового сыска требовало присутствия «изветчика», который должен был подтвердить справедливость сделанного им доноса, и у стрельцов возникла надежда на отсрочку смертного приговора [39, гл. II, ст. 16, с. 88 - 89].
На последней в своей жизни исповеди 73 стрельца, принимавших участие в сидении «у Спаса на Новом монастыре», «вместо сокрушения души перед Богом» обвинили сохранявших верность Петру I солдат потешного Преображенского полка в «злом умысле» на жизнь царя.
Вновь прибегнув к жестоким пыткам, организаторы розыска быстро установили истину. Выяснилось, что инициатива сделанного доноса принадлежала стрельцу Алексею Сучкову. В результате «иные с пыток, а иные без пыток повинились», признавшись в сговоре против «преображенцев». По словам стрельца Ивана Колокольцева, сказанным еще до приезда Петра I в Москву, «мы де одни пропадаем, а потешные де останутся в радости, пусть же де они враги наши пропадут, лучше де нам не одним умереть» [29, № 1648, с. 484].
Позиция стрельцов, весьма далекая от нравственных заповедей христианства, потрясла даже Петра, который отличался необузданностью нрава и хладнокровно уничтожал людей, составлявших угрозу для его жизни и власти. В именном указе от 30 сентября 1698 г. он осудил «сатанинскую злобу» стрельцов, которые перед смертью «хотели …чистых опоганить» и «уже близко пытки довели». Ложный «извет» стрельцов, сделанный ими перед казнью обернулся против них самих. Царь оценил его как обстоятельство, отягчающее вину, и приказал колесовать доносчиков «вящим мучением». Прочие участники стрелецкого бунта были казнены отсечением головы или повешением. Формально Петр I руководствовался нормами «Соборного Уложения», согласно которым ложный донос влек за собой уголовную ответственность. Право определять должную меру наказания оставалось за государем и зависело от обстоятельств и статуса виновных лиц [29, № 1648, с. 484; 39, гл. II, ст. 12, 17, с. 88 - 89; 1, с. 330 - 331; 34, с. 91 - 92; 19, с. 91 - 96; 44, с. 145 - 155].
Действия царя, предпринятые им в ходе расследования преступлений стрельцов и предполагаемого соучастия царевны Софьи, свидетельствуют о наличии в его правосознании приоритета традиционных представлений о богоизбранности самодержавной царской власти, господствующей над телами и душами людей. Зная о широком недовольстве бояр, духовенства и рядовой служилой массы населения преобразовательными начинаниями 1690-х гг., Петр, не колеблясь, избрал устрашающие меры пресечения из арсенала старомосковских конструкций уголовного права, разработанных на основе синтеза представлений о карающей силе верховной власти и опосредованности юридических норм религиозно-нравственными догматами.
В зрелом возрасте царь довольно глубоко познакомился с европейскими политико-правовыми концепциями законности, воспроизводящими классическую античную модель естественного права. Об этом свидетельствует состав книг по юриспруденции из его личной библиотеки. Тем не менее, нередко вынужденный противостоять обстоятельствам, составляющим угрозу для реализации его реформаторской политики, Петр I высоко ценил не дух, а букву принципа законности, вполне согласуя ее с элементами устрашения. В частности, по свидетельству французского посла маркиза де Кампредона, головы казненных сторонников царевича Алексея оставались для публичного обозрения на Красной площади еще в 1722 г. Разрабатывая маршруты увеселительных маскарадных гуляний с участием иностранных дипломатов, Петр I обязательно включал в них место казни [7, с. 49].
Социокультурные результаты подобной юридической политики, в значительной мере воспринятой царем из практики его предшественников, хорошо видны на примере поведенческой стратегии стрельцов, поневоле избранной ими в застенках Преображенского приказа. Идея принудительного воспитания нравственного чувства в душах подданных обернулась полным искажением в массовом правосознании ценностного значения чужой жизни и доброго имени. Это хорошо понимал и сам Петр I, сетуя в более поздних указах на привычку своих подданных к принуждению, их пассивность и полное равнодушие, как к идеалу государственной пользы, так и к своим собственным выгодам.
Не сомневаясь в истинности своих юридических взглядов на сущность отношений подданства, царь выказал негативное отношение к духовенству, обвиняя его в нравственном разложении общества. Молодой Петр быстро восстановил против себя патриарха Адриана, постоянно напоминая ему о невежестве рядовых священников, необходимости развития серьезного богословского образования и критикуя образ жизни духовенства, противоречащий христианской проповеди отказа от мирских благ. Судя по материалам петровского законодательства, антицерковные настроения царя не всегда были безосновательными и диктовались не только стремлением навсегда прекратить притязания «священства» на ведущую политическую роль в государстве. Например, в 1701 г. законодательно закрепленная воля Петра I сыграла решающую роль в судьбе его тезки бывшего попа Никитина из «церкви Великомученика Георгия, что в Ендове».
Обстоятельства этого судебного дела известны из именного указа от 4 июля 1701 г. Священник Петр Никитин был приговорен по настоянию царя к смертной казни, так как научил своего духовного сына «садовника Ивашку Акинфьева» сказать неправду «по делу, которое у него (Никитина - Е. С.) было с Ивашкой Томилиным в продажном олове» [31, № 1860, с. 170 - 171].
Еще одна вина Никитина заключалась в том, «что он явился в купеческом деле, а по правилам Святых, священническому чину в купеческое дело вступатися не велено» [31, № 1860, с. 171]. Таким образом, по мнению царя, получалось, что Никитин совершил двойное преступление, нарушив как законы государя, так и божественные установления. По неизвестной причине о Никитине на некоторое время забыли. Возможно, что за него ходатайствовал сам «местоблюститель патриаршьего престола» Стефан Яворский. Не исключен и вариант потери интереса Петра I к бывшему священнику на фоне масштабной перестройки церковного управления и перипетий начального этапа Северной войны.
17 января 1702 г. царь подписал новый именной указ об освобождении Петра Никитина от смертной казни, замененной «нещадным» наказанием кнутом с последующей ссылкой на вечную каторгу в Азов. В резолютивной части указа он особо отметил исключительный характер избранной в отношении бывшего священнослужителя санкции. Обращаясь к подданным в свойственной ему дидактической манере, Петр I подчеркнул общеобязательность законопослушания, не зависящую от сословных различий и предусмотренную для «людей всех чинов» [30, № 1893, с. 185].
Не исключено, что некоторая мягкость царя по отношению к Петру Никитину была продиктована практическими соображениями. В законодательстве первой четверти XVIII в. неоднократно встречаются случаи замены смертной казни каторгой и поселением «на вечное житье» во вновь присоединенные к России пограничные города, имевшие военно-стратегическое и хозяйственное значение.
В историко-правовой литературе существует мнение о безоговорочной приверженности Петра I к традиции доносительства, законодательно закрепленной нормами «Соборного Уложения» [3, с.1 -27, 159 - 194;11, с. 4 - 16; 5, с. 34 - 50]. В целом, оно справедливо. Многочисленные памятники уголовного законодательства и материалы процессуального делопроизводства петровской эпохи свидетельствуют об определяющей роли доноса для организации большинства крупных судебных процессов первой четверти XVIII в. по делам о преступлениях против интересов государя и государства. Тем не менее, в законотворчестве Петра I существует именной указ, дающий представление о существенной корректировке его взглядов на степень пользы массового доносительства для достижения «общегосударственной пользы».