Поводом для его появления стала обеспокоенность царя увеличением количества «подметных писем», в которых, наряду со справедливой критикой непродуманности ряда «высочайших» начинаний, содержалось много безосновательной клеветы на его ближайшее окружение. Часть этих измышлений создавалась в среде родовитых и влиятельных сторонников возвращения к московской старине, возлагавших большие политические надежды на царевича Алексея и опальную Евдокию Лопухину.
По мнению ряда исследователей, некоторые пасквили появлялись при участии раскольников, которые последовательно формировали образ царя-антихриста. Согласно именному указу от 25 января 1715 г., лица, нашедшие где-либо такие послания, были обязаны жечь их, не распечатывая, на том же месте, кто «где подымет». Указ категорически запрещал доносить о них в государственные учреждения, но рекомендовал информировать о находке «посторонних свидетелей» для доказательства собственной непричастности к делу [12,с. 53 - 104; 15, с. 73 - 85;27, № 2877, с. 137 - 138]. При этом царь выказал себя убежденным сторонником справедливости правдивых доносов, способствующих укреплению социально-политической стабильности верховной власти. « … Не может никто доказать, - писал он, обращаясь к своим подданным, - которому бы доносителю какое наказание или озлобление было, а милость многим явно показана … » [28, № 2877, с. 137 - 138].
Продолжая политико-правовую традицию «Соборного Уложения», Петр I объявил словесный или письменный донос о «нужных и важных делах» обязанностью «истинного Христианина и верного слуги своему Государю и Отечеству». Важная историко-правовая особенность указа 1715 г. заключается в дефинитивной разработке возрожденного Петром I старомосковского понятия «государево слово и дело». В категорию доносов, с которыми можно было обращаться к самому царю, законодатель включил дела «о … злом умысле против персоны Его Величества или измены, … о возмущении и бунте» и «о похищении казны». Человек любого социального статуса и сословного звания, располагающий подобной информацией, мог, по распоряжению Петра I, запросто «пришёл ко двору … объявить караульному сержанту, что он имеет нужное доношение» [28, № 2877, с. 138]. При этом он не скрывал удивления потоком сведений от частных лиц,, малозначащих не только для государства, но и для самих доносителей.
Искреннее недоумение Петра I вызвал и факт, свидетельствующий о недоверии некоего анонимного доносчика к верховной власти, о чем царь лаконично, но весьма выразительно повествует в указе от 25 января 1715г. «Недавно, -констатирует Петр, - некто подкинул письмо, яко бы о нужном деле; в котором пишет, ежели угодно, то он явится; … неточто позволено ему явиться, но и денег в фонаре 500 рублей поставлено; и более недели стояли, но ни кто не явился; …» [28, № 2877, с. 137].
Трудно сказать, какие именно соображения на самом деле сыграли решающую роль в моделировании поведенческой стратегии неизвестного «доброжелателя», и был ли он благонамеренным подданным. Подобные казусы нередко отличаются неоднозначностью, учитывая их опосредованность множеством субъективных факторов. В нашем распоряжении отсутствуют исторические источники, позволяющие дать микроисторический срез рассказанного Петром I случая, который явно выходил за рамки обыденной правительственной практики. Решение царя включить этот сюжет в текст именного указа свидетельствует о наличии глубокого противоречия между официальным правосознанием и представлениями частных лиц о границах возможного и должного в отношении верховной власти.
Санкционируя законность доносительства, и всячески поощряя к этому подданных, Петр I ориентировался на законотворчество первых Романовых, провозгласивших донос по делам о нарушении государственного интереса верноподданнической обязанностью. Это решение принималось в условиях постепенного преодоления социально-политических последствий Смуты и в немалой степени способствовало укреплению правового статуса царской власти. В значительной мере данная цель достигалась за счет использования в правовых нормах « Соборного Уложения» разрешительного механизма правового регулирования, что в перспективе позволяло закрепить в правосознании московского населения представление о запрещенных законом деяниях, требующих доносов в соответствующие приказы.
Искренне полагая, что политика устрашения, направленная против врагов государя и государства, соответствует «общему благу», Петр I заботился о создании благоприятных условий для закрепления долговременных результатов уже проведенных им структурных преобразований, пренебрегая при этом необходимостью достижения равновесия между государственным интересом и партикулярными правами подданных. Анализируя степень западничества петровских преобразований, не следует забывать об особенностях российского розыскного процесса, где элемент доносительства играл важную процессуальную роль еще в период московских судебников. Активное использование практики доносов в уголовном судопроизводстве XV - XVII вв. было продиктовано отсутствием политической стабильности царской власти, которая, вопреки своим притязаниям на обретение самодержавного статуса, длительное время не имела в распоряжении разветвленного бюрократического аппарата, опиралась на поддержку «земщины» и действовала в условиях полного слияния судебных органов с управленческими структурами.
Петр вдохнул новую жизнь в традиционные институты старомосковского права, так как до начала широкомасштабной реформы государственного управления 1718 - 1722 гг. он ориентировался на потребности военного времени и был вынужден учитывать наличие достаточно широкой религиозно-политической оппозиции курсу на укрепление неограниченной монархии. В итоге, его стремление к законности обернулось поощрением любой, даже самой уязвимой с нравственно-политической точки зрения формы сотрудничества подданных с верховной властью при условии опосредованности их совместных действий интересами «общего блага».
Столь прагматическое понимание проблемы воспитания законопослушного подданного в значительной степени способствовало развитию моральной деградации и формированию правового нигилизма. Заимствовав у германских просветителей идею «регулярного» государства с изрядной долей вмешательства законодателя в частную сферу, Петр I полностью отказался от естественно-правового рационализма. Хорошо зная критические отзывы западных просветителей о русском деспотизме, он все же, не без оснований, считал чуждой для России естественно-правовую модель политического мышления [33, № 3970, с. 656 - 657].
Сюжет именного указа 1715 г. о несостоявшемся доносе следует расценивать как свидетельство того, что в правосознании какой-то части подданных Петра I западная идея законности отразилась как перевернутый образ Алисы в Зазеркалье. «Аноним», так и не явившийся на испрошенную им аудиенцию, вряд ли испытывал муки совести за неудавшуюся попытку реализации предоставленного ему с санкции верховной власти правомочия вершить судьбы других людей. Даруя на основании юридического закона подданным то, что, в православном правосознании было подвластно только Богу, Петр I ориентировался на столь же чуждую россиянам того времени протестантскую традицию отношений церкви и государства, заранее обещая добропорядочным доносителям отпущение грехов.
Скорее всего, что неизвестный субъект именного указа более всего сожалел об утраченном вознаграждении, сумма которого, по свидетельству самого Петра I, была весьма внушительной. Тем не менее, из памятников процессуального законодательства первой четверти XVIII в. известно, что щедрость царя в любой момент могла обернуться пыточным застенком. Если поведение «анонима» не было спровоцировано неизвестными нам чрезвычайными обстоятельствами, то, очевидно, что в данном случае, перспектива стать участником розыска отодвинула, в конечном итоге, для него на второй план и соображения «общего блага» (если, конечно, они имелись), и личные мотивы несостоявшегося доноса.
Вопреки бытующему в историографии мнению о полном пренебрежении Петра I к партикулярным интересам подданных, его именные указы свидетельствуют о дифференцированном подходе к вопросу о возможных границах «частного блага» в обстоятельствах военного времени. Оценивая результаты многочисленных военных кампаний и российских дипломатических инициатив, Петр I не противоречил истине, говоря о « … Своих несносных трудах в сей тяжкой войне» [27, № 3261, с. 603]. Важнейшее достижение высочайшего правотворчества в ходе Северной войны Петр I видел в создании законов, содействующих боевым успехам армии и флота. Их направленность заключалась, по его словам, «не только что войну весть, но все вновь людей в оной обучать, правы и уставы воинские … делать …» [27, № 3261, с. 603]. В тексте указа от 22 декабря 1718 г. он последовательно создает публично-правовой идеал государя-самодержца, обремененного заботами о благе отечества. В интерпретации Петра I, царь - «одна персона есть, и та коликими воинскими и прочими … трудами объята … ». Возлагая на себя нравственную ответственность за достижение внешнего могущества государства, царь уповает лишь на милость Бога, который незримо покровительствует его деяниям [27, № 3261, с. 603- 604].
Провозгласив военные победы России ближайшим политическим результатом взятого им курса на режим законности, царь признал за собой и «великое обязательство» «милосердствовать о народе», публично заявив своим подданным, что он и о «земском справедливом правлении не изволил пренебречь». Помимо совместного обсуждения дел, введенному в коллегиях по образцу Сената, Петр I возлагал большие надежды на правовую регламентацию подзаконной деятельности чиновников, «отымающей старые поползновения делать, как о том вскоре Регламенты … будут публикованы … для ведения сего полезнаго дела народу» [27, № 3261, с. 604].
Таким образом, политико-правовой имидж государя, радеющего о благополучии своих подданных «всех чинов и званий» моделировался с учетом приоритета законности над всеми прочими способами обеспечения законных интересов частных лиц, а правящий монарх становился основным гарантом правосудия.
В этом отношении царь возлагал особые надежды на Сенат, который должен был стать основным посредником между государем и сословиями. Действительность оказалась намного сложнее, так как попытка реализации государственно-правового идеала Петра I привела к многочисленным коллизиям между юридической реальностью и весьма расплывчатыми представлениями его ближайшего окружения о сущности государственного блага и пределах правительственных полномочий видных сановников.
В историко-правовой литературе прошлых лет присутствует тенденция к идеализации отношений царя и Сената. Ее возникновение - результат аналитического изучения эпистолярного наследия Петра, где содержатся отдельные поощрительные высказывания царя в адрес сенаторов [36, с. 25 - 49; 16, с. 163 - 182]. Законодательные материалы свидетельствуют о более сложной обстановке в правительственных кругах. К 1718 г., когда Петр I стал целенаправленно заниматься усовершенствованием системы государственного управления, у него накопилось недовольство повседневной практикой сенатской службы. Он, например, отмечал недобросовестное отношение чиновников Сената к протоколированию заседаний, упрекая их в том, что монарх постоянно пребывает, таким образом, в сомнении по поводу обоснованности его именных указов [23, № 3264, с. 605 - 606].
Недовольство Петра I отсутствием быстроты и точности в делах сквозит в каждой строке декабрьского указа 1718 г., текст которого отличается продуманной публицистичностью в духе «просвещенного патернализма» [16, с. 605 - 606]. Возрождая в новом, рационалистическом, ключе старомосковское представление о византийских корнях самодержавия, царь пытался внушить сенаторам чувство ответственности за уровень правосознания рядовых людей. Петр заботился, прежде всего, о дальнейшей судьбе предпринятых им реформ и справедливо видел в правовом нигилизме серьезную угрозу для их дальнейшей реализации.
Любопытный эпизод, характеризующий уровень правосознания столичной петровской администрации, содержит диспозитивная часть сенатского указа от 11 марта 1720 г. В этот день, рано утром, подъячий Максим Тухаринов отнес начальнику Ямского приказа князю Щербатову печатные указы Сената об осуществлении денежного сбора с населения на содержание ямщицкой службы. Щербатов эти указы не принял и сказал, что не отошлет никаких бумаг по «ямским и почтовым станам Санкт-Петербургской губернии» без подтвердительного распоряжения. Когда Тухаринов стал ссылаться на соответствующие нормы Генерального регламента и воеводскую инструкцию 1719 г., то Щербатов возразил, что сенаторы не посчитали нужным снабдить своего посыльного указом о «безплатежной посылке» запечатанного пакета с неизвестным ему содержимым. В запальчивости он заявил Тухаринову, что ничего не знает о содержании регламента и инструкции, так как они не были присланы ему из сенатской канцелярии [32, № 3544, с. 164 - 165].
«Сказка», составленная Тухариновым в результате этого инцидента, разбиралась в общем присутствии Сената, куда был вызван и начальник Ямского приказа. Неизвестно, какие дополнительные обстоятельства выяснились при обсуждении случившегося, но, вероятно, они были, так как стороны довольно быстро пришли к соглашению. Князь Щербатов был вынужден забрать у сенаторов пресловутый пакет с указами и заняться их отправкой по провинциальным канцеляриям. Сенат, в свою очередь, издал подтвердительный указ, согласно которому все исходящие от него нормативные акты, «как письменные, так и печатные», должны были впредь приниматься в Ямском приказе «без платежа прогонов» под расписку, «как о том в …печатном регламенте повелевает».