Утверждение социальной правды, как дела прежде всего религиозного, в советских условиях часто принимает даже странные, граничащие с кощунством, уродливые формы. Советский культ Маркса и Ленина становится религиозным. Они, как обличители социального зла, предсказывавшие о новой социальной действительности, потрудившиеся над осуществлением ее, начинают почитаться как своего рода пророки» [14, с. 48].
В свою очередь, Степун пишет о «церковно-приходском марксизме Ленина» [28, с. 9] и резюмирует:
Сейчас нет в мире страны, до такой степени охваченной, опутанной и пронизанной беспочвенными выдумками, как Советская Россия, где попраны и преданы все первичные идеи, где изничтожена всякая возможность самозарождения личности, где все сорвано со своих мест и устоев, где в результате дикого идеологического запоя страна вот уже 15 лет бьется в бреду рационалистического утопизма [25, с. 18].
Но самая страшная сущность большевизма, по мнению новоградцев, заключается в том, что он не понимает инакомыслящих, что он отрицает диалог, дискуссию, свободу мнения, а потому (в качестве институционного закрепления всего этого) демократию и парламентаризм.
Классовые противоречия, которые должны были исчезнуть в Советской России, выстраиваются заново. По сути, формируется новый класс привилегированных людей, т. н. номенклатура, которая начинает мыслить себя отдельно от народа. Эти люди олицетворяют собой государство, и они нуждаются в том, чтобы народные массы им верили, чтобы они делали то, что им говорят. Какова природа советской власти? Власть большевиков вряд ли можно назвать народной, отмечает Федотов, она поддерживается только правящим отбором: партией, армией, «молодняком». Народ, рабочие и крестьяне давно уже из деятелей революции превратились в ее жертв. Тем не менее большевики через 15 лет после революции сохранили огромную власть. С точки зрения Федотова, это стало возможно, потому что в Советской России нет четкого разделения на правителей и управляемых. В СССР существуют следующие социальные группы: партия, советская бюрократия, армия, комсомол, пролетариат, крестьянство, обломки старой интеллигенции, духовенства и буржуазии. Каждая из этих групп является правящей и управляемой, палачом и жертвой. Раздел происходит по линии личной активности, или, точнее, бессовестности. Переход в правящую группу осуществляется для большинства ценой лжи, подхалимства или предательства. Именно этой социальной структурой диктатуры объясняется ее необыкновенная живучесть. Поэтому в России нельзя представить себе восстание народа против власти [36]. Таким образом, размывание границ между классами, которое оказалось на деле лишь идеологической прокламацией, явилось тем клеем, который позволил режиму достигнуть такой прочности. Возможность изменения данной ситуации Федотов видит в назревающих противоречиях в самой правящей верхушке. Это противоречия, во-первых, между партией, которая растеряла свой революционный запал и занята, по сути, самосохранением, и комсомолом, который зачарован идеей строительства коммунизма до потери личной совести. Во-вторых, между марксистами-революционерами и государственниками-строителями. Так, например, если партийцы становятся во главе государственного аппарата, для них интересы дела становятся важнее, чем революционные догмы. Противоречия между этими группами неизбежно подтачивают диктатуру и делают возможным ее падение, полагает Федотов [36, с. 18].
ПРОЕКТ НОВОГО ЧЕЛОВЕКА
Вопрос о сущности советской власти тесно связан у новоградцев с вопросом о том, какой социальный слой является главной идеологической опорой этой власти. Пытаясь понять, что составляет основное политическое ядро советской системы, новоградцы немало страниц посвящают рассмотрению нового поколения советских людей, воспитанных большевиками. Молодежь, по их мнению, является основным политическим ресурсом советской власти и единственной силой, сохраняющей веру в коммунизм: «В Советской России комсомол -- единственная идейная сила, питающая революцию» [36, с. 18]. Молодежь -- настоящий «железобетон» советской власти, отмечает И. Бунаков, т. к. воспитана большевиками по своему образу и подобию. И даже если некоторые представители молодежи ненавидят свою власть, они очень мало от нее отличаются по складу своей души, по взглядам на мораль, семью и любовь [8, с. 37]. Да, трудовой энергией комсомольца можно восхищаться, но есть и оборотная сторона -- комсомольцы не только строят заводы, но и разрушают храмы и расстреливают крестьян и вообще энергия комсомола направлена против народа, которого силой загоняют в «технический рай». Молодежь наиболее оторвана от жизни, она наиболее склонна поддерживать радикальную доктрину, вследствие этого является наиболее идеократическим слоем советского общества:
Никакие перевороты в сознании, никакое новое идейное содержание не может исправить основного психологического вывиха этого слоя: его отвлеченности, доктринерства, максимализма, жестокой насильственности по отношению к жизни [36, с. 19].
Идеализм советской молодежи проявляется в зачарованности идеей вплоть до потери личной совести и не является моральным, хотя некоторые моральные качества в ней присутствуют, такие как мужество, дисциплина, преданность общему делу. Но эти качества в сочетании с отрицанием личной чистоты, правдивости и человечности создают скорее военный тип общественного служения, полагает Федотов [36, с. 15].
Формированию образа нового советского человека подчинена была вся система образования, считал один из авторов «Нового града», С. И. Гессен, чья книга по педагогике считается одной из лучших, написанных в XX в. Главными целями культурной политики большевиков было полное искоренение религии, стопроцентная ликвидация безграмотности, «орабочение средней и высшей школы». Все эти цели были подчинены главному -- воспитанию членов нового коммунистического общества: «Школьная политика должна была разрешить задачу создания «квалифицированной рабочей силы», коммунистическое правоверие которой стояло бы выше всяких подозрений» [12, с. 68]. Гессен полагал, что культурная пятилетка провалилась: «Отступление советской власти на фронте просвещения является одним из возвышеннейших зрелищ эпохи Русской Революции», -- писал он [13, с. 42]. За один только год удалось ликвидировать миллионы безграмотных, но фантастический количественный рост школы привел к такому чудовищному снижению ее качества, что сама советская власть была потрясена обнаружившимися результатами. Также большевики были вынуждены признать неудачу «классового отбора»: «Пролетариат оказался явно неспособным или нежелающим воспользоваться предоставленной ему привилегией “грызть гранит науки”» [13, с. 42]. С 1928 г. политграмота разрастается в целый самостоятельный цикл отдельных учебных предметов, в т. н. социально-политическое ядро учебных программ. Грамотность понималась как «грамотность в первую очередь политическая», а не как «безошибочность в письме». Вместо того чтобы развивать всесторонне задатки личности, речь шла о том, чтобы сделать образование орудием всемирной революции, а личность учащегося -- средством партии и государства. Сближение школы с производством, а также ее последующая военизация способствовали этому процессу. Выдвижение рабочего комсомольца на командные посты было последней целью школьной реформы:
Самоуверенный и полуграмотный, исполненный ненависти к старым спецам и предпочитающий им иностранных наймитов, он представляет собою тот новый правящий слой, на который во все большей степени принуждена опираться советская власть [12, с. 74].
Другим направлением деятельности советской власти по формированию нового человека было реформирование семейно-брачных отношений. Большевики провозгласили задачу создания новой пролетарской культуры и новой морали. Однако, по мнению новоградцев, борясь за новую мораль, они нанесли непоправимые удары всякой морали. Это особенно заметно в такой области общественных отношений, как семья и брак. Либертарная идея освобождения женщины и семьи на самом деле обернулась закрепощением семьи «коммунистической государственностью, выдаваемой за советскую общественность», пишет Степун [26, с. 18]. В постановлении от 1 января 1927 г. Советская власть ввела наряду с церковным и гражданским браком еще и третий вид брака -- фактический. Установка института фактического брака и проповедь свободной любви разрушила институт семьи, и это не случайно. Семья является тем фундаментом, на котором держится независимость личности, таким человеком уже труднее управлять. Советской же власти нужен весь человек, отсюда принцип уничтожения всяких «мещанских» семейных радостей. Вводя «холостую психологию», советские писатели стремятся к наибольшей депоэтизации любви, к ее метафизическому удешевлению. В советской пропагандистской литературе господствует классовый подход, убедительно обосновывается, что избрание любовным партнером представителя другого «высшего» класса -- такая же извращенность, как половое влечение к крокодилу или орангутангу [26, с. 22]. Любовь -- это случка здоровых строителей коммунизма с целью порождения потомства. Таким образом, обесценивание семьи и любви как буржуазных ценностей на руку бесчеловечной советской власти, которая хочет господствовать над людьми, сделав их безличными строителями социализма, а по существу «зомбированной массой, которой легко управлять», считает Степун [26].
Наконец, советская власть провозгласила, что подлинной социальной жизнью является жизнь в коллективе. Но советский коллектив -- это не более, чем фикция, т. к. подлинное единение между людьми возможно лишь там, где речь идет о личностях. Но поскольку большевики отрицают самоценность человеческой личности, ни о какой нравственной связи между людьми говорить не приходится. По этому поводу Степун остроумно замечает, что «о подлинной общинности можно говорить лишь там, где общество состоит из личностей; там же, где оно состоит не из личностей, а из индивидуумов, допустима, строго говоря, лишь речь о коллективе» [27, с. 214].
Наиболее сложным в советском обществе оказалось положение интеллигенции. По мысли большевиков, рабочий человек должен осознать свое доминирующее положение в обществе. Появляется новая иерархия, в которой интеллигенция занимает низшие позиции. Сама природа труда, которым занимается интеллигенция, вызывает недоверие рабочего класса, которому совершенно чуждо понятие о профессиональном равенстве. Физический труд признает «мозоли единственным критерием труда» [38, с. 32]. Следствием этого являются социальная деградация интеллигенции и упадок культуры. К тому же работники духовного труда не создают материальных ценностей, и, пока производство материальных благ поглощает внимание общества, нечего и думать о восстановлении должного духовного строя, пишет Г. Федотов [38, с. 33].
В свою очередь Бердяев, отмечая, что процесс деградации культуры -- это процесс мирового значения (он связан с господством техницизма и сциентизма), подчеркивает, что коммунизм особенно опасен для гуманистической культуры, т. к. при нем происходит расширение социальной базы культуры, вовлечение в нее огромных человеческих масс:
Но масса, которая не организована никакой верой и никакой высшей идеей, есть явление страшное, она легко превращается в ту «чернь», которая грозит истреблением творческой свободы, вульгаризацией культуры и понижением ее качественного уровня, уничтожением ее благородства [7, с. 49].
«Чернь» -- это не трудящиеся, это мещане, люди, привыкшие жить обыденными интересами, для них не существует духовных ценностей. Мещанство не есть сытость или даже пресыщенность материальными благами, а некий строй души, некая направленность сознания. С Бердяевым согласен Федотов:
Большевикам удалось воспитать поколение, для которого нет ценности человеческой души. Когда схлынет волна революционного коллективизма эта «мораль» станет на службу личного эгоизма. Появится новое мещанство -- социалистическое [34, с. 5].
По мнению новоградцев, спасти культуру от социального утилитаризма может лишь возрастание духовной жизни в мире, духовное пробуждение личности, но это как раз невозможно, потому что большевики разрушили русскую культуру и по сути уничтожили интеллигенцию. Таким образом круг замкнулся.
Бердяев отмечает парадоксальное изменение человека при советской власти:
Я думаю, что по принципу своему коммунистическое общество лучше старорежимного русского общества. Но насколько хуже стали трудящиеся, рабочие и крестьяне, хуже стал народ, раньше угнетенный, теперь пришедший к власти... Об этом только и говорит современная литература, она изображает человека, в котором уже нет образа и подобия Бога [5, с. 59].
Похоже, что новоградцы трактовали большевизм шире, нежели политику конкретной партии. Большевизм -- это образ мысли, образ действия, характерный для определенного типа человека, Степун отмечает:
Не подлежит никакому сомнению, что успех большевизма объясняется не в последнюю очередь тем, что при всем своем презрении к отдельной человеческой личности, он всегда проявлял очень большую чуткость к проблеме пригодного для революции человеческого материала. Большевизм -- это не только программа и тактика, это и полусознательная ставка на вполне определенного человека [28, с. 6].
Итог подводит Федотов: многое можно простить большевикам, но нельзя простить глубокого искажения народной души, которое ведет за собой их режим:
В большей степени, чем проповедь материализма и безбожия, чем сознательное разрушение семьи, эта деморализация связана с необходимостью общей лжи и предательства, с проникновением политического сыска в самые недра народной жизни [32, с. 13].
Заключение
Таким образом, отвечая на вопрос о том, какой духовный опыт, какие идеи, какие конкретно политические и социальные достижения считали новоградцы положительным творческим активом большевистской революции, можно отметить, что таких достижений не так много и отношение к ним у авторов журнала крайне амбивалентно. Наиболее непримиримую позицию по отношению к большевикам занимал Г. Федотов. Собственно, он и выразил эту амбивалентность наиболее внятно: да, мы признаем технические успехи большевиков, но строить заводы ценой голода и разорения миллионов -- это преступление. Да, большевики вознесены на верхушку власти народом, но народ давно уже из деятелей превратился в жертву. И наконец, мы можем мириться с исчезновением типа интеллигента, но не с исчезновением жалости к человеку, совести в социальной жизни [32]. По мнению Федотова, СССР -- не решение, а провал, при всех возможных технических его достижениях. Ибо в СССР убиты самые основы социалистической и даже вообще подлинной социальной жизни. Стоит отметить, что Федотов в предвоенные годы все больше проникался убеждением в духовной близости германского фашизма и коммунизма [20, с. 439].
Справедливости ради, необходимо сказать, что взгляды новоградцев претерпевали значительную эволюцию, так, в 1935 г., в десятом номере журнала, в редакционной статье, Бунаков и Федотов, отмечая, что для них как сторонников «персоналистического социализма неприемлема социалистическая деспотия», сделают важное признание: