Публикуемые письма, или грамотки, относятся к переписке, служившей средством общения людей, связанных прежде всего родственными, порой семейными отношениями, сферой деятельности или служения, близостью по месту и/или времени проживания. Подобные послания имеют особое значение для лингвистического источниковедения Котков С. И. Лингвистическое источниковедение и история русского языка. М., 1980. С. 155-181., так как в сравнении с иными текстами непосредственно отражают структуру и содержание неофициального общения, старую устную речь не писцов-профессионалов, а более или менее грамотных людей, выражающих свои мысли свободно и без оглядки на нормы приказного и церковнославянского языков.
В зачинах и концовках писем-грамоток просматриваются элементы стандартизации при использовании слов и выражений, «навеянных» церковной книжностью и приказным слогом: «Къ (г)рне моеі светъ бабушке <.. .> до(ч) <.. .> чело(м) бье(т). Буди, г(с)дрня, здарова на многие лета <...> А я тобе г(с)дрне свету много чело(м) бью»; «Зятю моему <.> вести прислала. Ка(к) тебя Бо(г) милуі(т) <.> и сына твоя <...> и надожы што на Бога да на тебя <...> да тебе ч[ело]ме на т[о] благслвение с[вя]ты[е] къ тебе б[ь]ю»; «Г(с)дрю моему <...> по(п) Стефанищо мно(г) чело(м) бье(т). А пожалуе(ш), гдрь,...<...> А я тебе, своему гдрю, мало пишу, а мно(г)о чело(м) бью. Да, гдр(е)мь, мои(м) <.> по великому челобитию». В концовках обращает на себя внимание употребление свойственной деловой письменности вплоть до XVII в. конструкции инфинитив + Им. п. сущ. ж. р. на -а, которая была составной частью живого языка и использовалась для формулирования просьбы пишу- щего Владимирова Л. А. Употребление конструкции отдать ся грамотка в письменности XVII в. // История русского языка и лингвистическое источниковедение. М., 1987. С. 50-52., часто в стандартном окончании, завершающем послание, перед указанием на местонахождение и имя адресата: «Да(ти) ся грамо(т)ка на Казенно(м) дворе Ивану Богатырову»; «Дати грамотка на Мо(с)кве на Троецко(м) по(д)ворье Спа(с) каму игумену с(а) Сходни Кипреяну Макарьевичю». Данные примеры показывают усвоение пишущими исторически сложившихся формул эпистолярного этикета.
Основная часть текста грамоток, составляя главное содержание писем, сообщающих о судьбах близких и знакомых людей, о различных житейских обстоятельствах и тяготах, облекается в форму разговорной речи, что проявляется в переключении с одной темы на другую, не всегда мотивированную предшествующим контекстом, в употреблении экспрессивных фраз и обращений, в отражении стихии простонародного непринужденно-бытового языка. Не ограничиваясь простым изложением дел, авторы грамоток иногда прибегают к эмоциональному повествованию с выразительными, окрашенными личным чувством изображениями особенно волновавших их событий, фактов, моментов. Это, помимо уровня грамотности, знания норм церковной и приказной традиций, объясняет в ряде случаев написание документов почерком, чтение которого более затруднительно в сравнении с иными документами (ср. письма старицы Еуфимии и попа Стефана).
В грамотках, адресованных близким людям, в особенности написанных женской рукой, получает отражение та среда общения, к которой принадлежит автор письма. Здесь встречаются свойственные как книжному литературному языку выражения: пришли скорби великие смертные, за гре(х) за н(а)шь шато(с)ть и измена великая, так и сочетания элементов живого и книжно-письменного языков: ногою ско[р]бе(н); с кручины погибла; ни единоi грамо(т)ки и др. Обращают на себя внимание колоритные речевые элементы народной речи, «разговорности». В публикуемых документах примерами этого могут служить ласковое фольклорное обращение свет: (госу)д(а)р(ы)не моеi светъ бабушке; тобе г(осу)д(а)р(ы)не свету; разговорная фразеология: чу(д) ж[и]ва; все обезножели; про моско(в)ское жи(т)е и т. д. Особо следует выделить уменьшительное образование лунка с разговорным суффиксом -к- в письме старицы Еуфимии: «А жинку я было взяла, и [о]на уме(р)ла да (в) ину лу(н)ку». Слово лунка приводится историческими словарями в качестве значения древнерусского лоуница (совр. лунница)16, что, в свою очередь, определяется в литературе как «полумесяц»; форма полумесяца нашла воплощение в определенных видах монашеской обуви, и слово лоуница было известно на Руси по памятникам церковной письменности (см., например, «Устав студийский церковный и монастырский», конец XII или начало XIII в.). С рассматриваемым значением («неполная луна, полумесяц») в древнерусском языке зафиксировано также слово месяц, имеющее синоним -- уменьшительное луночка17. Можно предположить, что в публикуемой грамотке мы имеем дело с отражением бытовавшего в устной речи народно-разговорного варианта названия неполной луны -- лунка (т. е. луночка, месяц) -- для обозначения недели, в которую произошла смерть родственницы.
Особый интерес представляет публикуемая ниже вместе с троицкими документами челобитная крестьян подмосковной троицкой волости Вохны Лжедмитрию II и гетману самозванца полковнику Я.П. Сапеге. Вплоть до конца XVI в. волость Вохна являлась дворцовой, но затем при Борисе Годунове была пожалована Троице-Сергиеву монастырю. Вохонские крестьяне были недовольны происшедшим и яростно боролись со своим новым статусом. Кризис и ослабление центральной власти давали им надежду на успех. Именно поэтому в отличие от других крестьян троицких вотчин они активно поддержали Лжедмитрия II и тушинцев в их борьбе с царем Василием Шуйским и его приверженцами.
Рассмотрение данного источника дает основания заключить, что на прежний конфликт с властями по поводу передачи дворцовой волости в монастырское владение наложились действия московских властей, которые отправили из столицы «загонных людей» и до нитки обобрали подмосковных крестьян. Примечательно, что последующие грабежи казаков-тушинцев не вызвали у крестьян такого возмущения, как действия московских загонщиков. И в результате в лице вохонских крестьян самозванец и его окружение получили верных приверженцев, которые впоследствии неоднократно это подтверждали, перехватывая царских гонцов и воюя с отрядами ополчения «явственно». Потому никакие увещевательные грамоты троицких властей не могли их отвратить от верной службы самозванцу.
В архиве Яна Сапеги сохранились (они были опубликованы нами) три документа, касающиеся Вохонской волости. Имеются в виду две отписки старосты и целовальников Вохонской волости Лжедмитрию II и Яну Сапеге от 17 (27) апреля и начала мая 1609 г. с известиями о поимке гонцов из Москвы (№ 220) и о попытке отряда владимирского ополчения прорваться в Москву (№ 221), а также увещевательная грамота властей Троице-Сергиева монастыря крестьянам Вохонской волости об отправке челобитчиков в Москву для испрошения у царя Василия Шуйского помилования за измену, написанная около 9 (19) мая 1609 г. (№ 166).
В найденном Э. Лёфстранд и публикуемом ниже документе о «воровском боярине» Михаиле Ивановиче Вельяминове, тушинском воеводе во Владимире, говорится еще как о «городничем». Иными словами, будучи освобожден тушинцами из-под ареста, Вельяминов только-только возглавил городскую администрацию вместо схваченного под Ростовом Великим и затем казненного владимирского воеводы Третьяка Сеитова. Причем чин Вельяминова в «воровском» дворе и занимаемая должность не определены. Хорошо известно, что в ноябре 1608 г. самозванец пожаловал его в «бояре и воеводы». Сделанное наблюдение позволяет прийти к заключению, что документ написан осенью 1608 г. и является самым ранним из всех «вохонских» документов (№ 219а).
Принявшие участие в написании челобитной старост и священника подмосковного дворцового села Петровского с приселком Богородицким староста Митрошка Фролов и крестьяне села Муромского с деревнями, видимо, давно находились в зависимости от Троице-Сергиева монастыря и в отличие от вохонских крестьян своего нынешнего статуса не оспаривали. Они лишь вскользь пожаловались на «московских загонщиков», обиравших накануне длительной осады столицы подмосковные села. Крестьяне просили защитить их от двух основных бед: поборов ратных людей во время передвижения тушинских отрядов у столицы и грабежа солдат из разных рот наемных полков, включавших село в разные «пристав- ства». Такая ситуация сложилась в селах и деревнях Подмосковья в конце 1608 г. Этим временем и следует, на наш взгляд, датировать челобитную. К сожалению, это единственная челобитная из данных сел в анализируемом «фонде» архива Я. Сапе- ги, и ее ценность в том, что она позволяет расширить географию земель, жители которых оставили описание своих бед (№ 221а).
К числу богатых вотчин Троице-Сергиева монастыря принадлежало село Бар- ково, Вора и Корзенева стана Московского уезда с церковью Христова мученика Никиты (№ 217а). Челобитная попа этой церкви Василия (№ 6) -- один из немногих дошедших до нас документов из захваченных сапежинцами уездов Замосковья и Поморья, относящихся к весне и лету 1609 г. (в нем упоминается Пасха, которая в тот год пришлась на 9 (19) апреля). К тому времени челобитчики уже не верили в способность тушинских властей спасти их от поборов, грабежей и насилия. Примечательно, что священник в отличие от предшествующих челобитных не просит одновременно Лжедмитрия II и Я. Сапегу о помощи, а слезно умоляет царя приказать Я. Сапеге дать на прокорм его семье корову.
Тексты челобитных отражают приказный язык в его периферийном бытовании Крестьянские челобитные XVII в.: из собраний Государственного исторического музея. М., 1994. С. 6-7. Памятники деловой письменности XVII века / под ред. С. И. Коткова. М., 1984. С. 4. и представляют собой деловые бумаги, изложение которых строилось по известным приказным схемам29. По структуре они имеют стандартный формуляр -- три основные клаузулы: начальную, основную, заключительную. Начальная клаузула -- формула обращения (адресат -- адресант), употреблявшаяся в приказно-деловой речи, содержит уничижительную формулу, используемую, как правило, без вариантов: «Ц(а)рю г(с)дрю и великому кн(я)зю [NN1 всеа Руси бью(т)/бье(т) челом [NN1». Челобитная крестьян Вохонской волости адресована также Яну Петру Са- пеге. В первой и второй челобитных уничижительная формула содержит трафаретное уничижительное выражение сероты тво(и), отсутствующее в третьей челобитной. Указанием на разновидность челобитья является во всех трех случаях глагол плакаться, обозначающий главный мотив послания: «бью(т) чело(м) и плачу(т)ца»; «бье(т) чело(м) и пла(че)тца». При этом первая и вторая челобитные представляют собой по содержанию жалобы в связи с нанесенными обидами, третья -- просьбу, в скрытой форме заключающую намеки на причины того бедственного положения, в котором оказались жители на занятых наемниками территориях.
Основная часть текстов челобитных предполагает свободу выражения мысли, что определяет некоторое «творческое» отступление от стандартизированной формы, пространность или краткость изложения просьбы, написанной с осознанием собственной правоты, что регламентировалось правовыми кодексами XVI в., разрешавшими подачу челобитных на имя царя, хотя и регламентирующими данную процедуру.
Первая челобитная начинается непосредственно с жалобы адресанта -- сообщения о произволе обидчиков: «мы грабленые о(т) моско(в)[ско]го загону и о(т) казако(в), хле(б) всяко(и) у на(с) повыве(з)ли)»; авторы говорят также о наступивших для них последствиях: «п(р)око(р)мити(с) нече(м), ржи и о(в)са никакова да хлеба не(т)»; о конкретных причинах необходимости решения вопроса: «купи(ть) ни даду(т), а пытаю(т) у на(с) г(с)дрво(и) грамоты». Во второй челобитной содержательная структура основной части более развернута, поскольку сначала описываются все обстоятельства дела: «Е(з)дя(т) твои гдрвы црвы и великого кн(я) зя Дмитрея Ивановича всеа Руси разныя лито(в)ския и тота(р)ския и ру(с)ския люди в рота(х) для свои(х) гдрвы(х) и(з)м(е)ннико(в) моско(в)ски(х) люде(и). И мы твои(х) гдрвы(х) п(р)оещико(в), лошади их и люди, ко(р)мили по ся места»; затем пишущие указывают основания жалобы, причины обращения с челобитьем: «приежаю(т) с окольны[х] се(л) и деревень приставы пахо(л)ки по хле(б) и по сено и ро(з)ве(з)ли у на(с) i ове(с) и я(ч)мень и сена по свои(м) приста(в)ства(м)»; и только потом говорится о нанесенной обиде по существу: «А которое у на(с) умолочено было ржи на хлебы, и то(т) хле(б) молоченое твои гдрвы и(з)м(е)нники моско(в) ския люди выграбили весь, и на(с), сиро(т) твои(х) гдрвы(х), переграбили».
В третьей челобитной пишущий сразу излагает свою просьбу по существу, не занимая внимания адресата описанием обстоятельств дела, поэтому в структуре текста основное содержание послания попа Василия содержится в заключительная клаузуле, где формулируется суть челобитья: «пока(жи) мл(с)ть, прикажи своему г(осу)д(а)р(е)ву воеводе (г)атману Ивану Петру Па(в)ловичю Сопеге, вели дати Б(о) га ра(ди) коро(в)ку»; указывается мотив обращения: «дати къ Светлому Христову воскресе(н)ю коро(в)ку, чемъ ро(з)говети(с)». Можно предположить, что в скрытой форме в этом тексте имеется, во-первых, намек на то, что решить такой частный вопрос не представляется возможным, если обратиться не непосредственно к «царику», а к его гетману, уполномоченному самозванцем осуществлять власть на данной территории; во-вторых, содержится намек на условия повседневной жизни населения под властью Лжедмитрия II, выраженный неоднократным повторением слова нищий в коротком высказывании: «нищему б(о)гомо(л)цу робяти(ш)ка(м) малым дете(м)»; «нищи(м) на(м)».
Обращает на себя внимание то, что в третьей челобитной ярко представлена графическая дифференцированность скорописных «ь» и «ъ», что является довольно редким случаем, поскольку в XVII в. получил особое распространение прием, при котором при выносе в верхнее междустрочие конечного слога с «ь» и «ъ» эти графические единицы обычно опускали, а кроме того, в правописном узусе скорописи их не дифференцировали. Разграничение на письме «ь» и «ъ», как представляется, служит показателем особой выучки и общей культуры лица духовного звания, а также индивидуальных черт речевого строя писавшего.