92 Издательство «Грамота» www.gramota.net
УДК 7.01
Российский государственный гуманитарный университет
«НОЧНЫЕ БДЕНИЯ» БОНАВЕНТУРЫ КАК КУЛЬТУРОЛОГИЧЕСКИЙ ФЕНОМЕН
Мария Сергеевна Кувшинова
Проблема авторства «Ночных бдений» Бонавентуры была предметом долгой полемики. Так, в предисловии к единственному изданию «Ночных бдений» на русском языке крупнейший отечественный германист А. Михайлов доказывает, что автором романа, скорее всего, является немецкий философ Ф. Шеллинг. Но новейшие немецкие исследования почерка в оригинальной рукописи доказывают несомненное авторство А. В. Клингемана (Horst Fleig. Literarischer Vampirismus. Klingemanns „Nachtwachen von Bonaventura“. Tьbingen: Niemeyer, 1985; Jost Schillemeit (Hrsg.). Nachtwachen von Bonaventura. Frankfurt/M: Insel-Verlag, 1991). Август Клингеман, творивший под псевдонимом Бонавентуры, безусловно, удивительно талантливый литератор, во многом предвосхитивший открытия прозы XX века, но, к сожалению, недооцененный как своими современниками, так и позднейшими исследователями. До сих пор в немногих работах, посвященных его роману «Ночные бдения», в основном обращалось внимание на личность Клингемана и на подлинность авторства этого литературного произведения. При этом художественные особенности и поэтика романа оставались без внимания. Понимая, что полный анализ «Ночных бдений» достоин отдельной монографии, в дальнейшем предполагается остановиться лишь на таком интересном культурологическом феномене, как обильное присутствие интертекстуальных отсылок в тексте Клингемана.
Следует решить ряд вопросов, и главный из них - почему Клингеман избрал своим псевдонимом имя католического святого и философа Бонавентуры?
Бонавентура (Джованни Фиданца) - итальянский философ и католический церковный деятель, один из крупнейших представителей поздней схоластики. В 1273 году он получил титул кардинала, в 1482 году был причислен к лику святых, а в 1587 году - к числу пяти величайших учителей церкви. Таким образом, можно судить об амбициях Клингемана, выбравшего подобное имя для публикации собственного романа: ни много ни мало говорить о современном человечестве устами одного из главных христианских богословов. То есть то, что написано в «Ночных бдениях», должно восприниматься как истина в последней инстанции, ведь рассказ ведется практически от имени наместника Бога на земле.
Для философии св. Бонавентуры необходимым условием познания, конечной целью которого является экстатическое созерцание, становится не только любовь к ближнему и покаяние, но и постоянная практика медитации и молитвы, в основе которой лежит стремление (desir) к Богу. Францисканская постоянная молитва возводится им в ранг философской пропедевтики. Тот, кто не молится, не достигнет совершенного знания. Не менее важна для истинного знания, по мнению Бонавентуры, и душевно-телесная аскеза, которая, очищая душу, открывает ее для божественного света. Все эти существенные черты, отличающие теорию познания Бонавентуры, несут в себе отголоски францисканского опыта. Предложенное описание мира также отличается чисто францисканской символикой: взору, преображенному молитвой и освещенному светом, идущим свыше, мир представляется системой прозрачных символов, в которых душе, устремленной к Богу, открывается мысль Творца. Бонавентура понимал, что жизнь в постоянном экстазе, в котором жил, например, св. Франциск Ассизский, - это благодать. Но ведь дух дышит, где хочет, и благодать может быть дарована равно и ученому мужу, и темному пастуху. Перед лицом благодати исчезают внешние различия.
Особенность мысли Бонавентуры состояла в том, что он попытался соединить все возможные способы размышления о Боге. Он пытался сочетать мистицизм и с философией, и с естественными науками. Согласно Бонавентуре, основой богопознания является, главным образом, внутренний опыт. Стремление к Богу возможно потому, что оно в принципе является врожденным свойством человека и его естественным чувством. Идея Бога дана человеку от рождения ясно и четко, хотя и неполно.
В своем «Паломничестве души к Богу» Бонавентура описывает ступени мистического восхождения души к Богу. И на высшей из них деятельность разума прекращается, и душа полностью растворяется в Боге: «Я (говорит Христос) увижу вас опять, и возрадуется сердце ваше, и радости вашей никто не отнимет у вас; и в тот день вы не спросите Меня ни о чем» (Ин. 16, 22-23). Только в христианстве разум получает надлежащую опору - и она находится в Откровении. Поэтому нам Бога познать полностью нельзя, ибо способности человеческого разума и веры отличаются от божественных. Но благодаря врожденности человеку идеи Бога философия может сотрудничать с верой, с религией. Философия есть этап на пути к Богу. Помимо врожденного богопознания существует еще один способ понять Бога посредством чувственного мира, ибо вещи не самодостаточны, они не могут существовать самостоятельно, для этого необходимо существование Божие. Бонавентура в «Путеводителе души к Богу» пишет о том, что в конечном счете человек может узреть Бога как Того, в Ком Творец и творение совпадают, как некоторую нераздельную сущность, при рассмотрении которой разум умолкает, говорит лишь сердце [9].
Таким образом, Бонавентуру можно назвать одним из христианских мистиков, которые ратовали за чувственное познание Бога путем эманации божественного в разум и душу человека. Во многом подобный тезис повторяет главную идею древнегреческих адептов Элевсинских мистерий, которые говорили об открытии посвященному сути мироздания и образа самого божества. интертекстуальный бонавентура экстатический божество
Идеи Бонавентуры оказались достаточно близкими пантеизму многих немецких романтиков, в частности Шлейермахеру и Шеллингу. Признание существования Бога в самой природе и в окружающем человека мире является одним из главных путей постижения Творца. Таким образом, Клингеман, отождествляя себя с католическим философом, разделяет и его позиции относительно мироздания. Герой «Ночных бдений» изображен как раз в том экстатическом и просветленным перед лицом мира состоянии, в котором пребывает человек, достигший мистического восхождения к Богу. В этом предположении синтезируются представления романтиков об избранности художника-демиурга, которому дано право и способность восторжествовать над миром, возвыситься и максимально приблизиться к Богу, то есть принять на себя некоторые его функции. Однако в тексте романа подобная божественная эманация не дает герою ощущения внутреннего просветления, но зато награждает его способностью видеть все в истинном свете, все обстоятельства и условия существования человека: «Хоть однажды введите природу (я имею в виду истинную природу), если можно, как действующее лицо в этот зал художеств и предоставьте ей слово. Черт возьми, она расхохочется над уморительной человеческой маской…» (Бонавентура. Ночные бдения / пер. В. Микушевича. М., 1990. С. 131).
В этой связи отождествление автора «Ночных бдений» со светлой, божественной в христианском смысле слова ипостасью Творца, безусловно, предстает как благо. Но главный герой романа - всего лишь ночной сторож, то есть фонарщик, освещающий ночью темные безлюдные улицы. Однако в переводе с немецкого «ночной сторож» (Lichtentrager) дословно означает «несущий свет», а последнее словосочетание, как известно, буквальный перевод с латыни имени Люцифер - дьявол. Недаром, наблюдая картины из жизни разных встречающихся ему на пути людей, в итоге герой романа, рефлексируя об услышанном, чаще всего слышит и видит дьявольские проявления вокруг: «Казалось, я широко распростерся в ночи при занавешенной луне и на больших черных крыльях, как дьявол, парил над земным шаром» (Бонавентура. Указ. соч. С. 125126). Получается, что герой «Ночных бдений» одновременно соотносит себя и с Богом, и с Сатаной, или - и с добрым, и со злым началом. А в соединении эти два качества дают некое единое целое, которое, в соответствии с идеями Дионисия Ареопагита и апофатического богословия, и является собственно Творцом всего мироздания. Ведь до того момента, как Люцифер восстал против Бога, зла как такового не существовало, все было единым целым, соединенным в образе Творца. Ни знание вообще, ни познание добра и зла в частности сами по себе не являются злом. Но само это различие предполагает более низкий экзистенциальный уровень, состояние грехопадения. Адаму в раю была не нужна способность отличать добро от зла, ведь само существование зла предполагает сознательное удаление от Бога и отказ от него. Таким образом, отождествляя себя и с божественным началом, и с дьявольским, автор «Ночных бдений» как бы возвышается до такого состояния человеческого существования, о котором в Ветхом Завете было написано: «Подобно Богу знать добро и зло». То есть обыкновенный человек примеряет на себя образ Богочеловека.
Обращаясь к символическим именам и сюжетам в «Ночных бдениях», стоит заметить, что по ходу повествования Клингеман прибегает для иллюстрации своих мыслей не только к библейским ассоциациям, но и к европейскому культурному опыту. В частности, немаловажную роль в тексте романа играет обращение к известному сюжету о Дон-Жуане, причем в его испанском варианте, предложенном драматургом Тирсо де Молина. Так, в третьем бдении повествователь - ночной сторож - принимает на себя роль карателя обидчика своей чести, Каменного гостя. Правда, здесь он выступает в несколько ироническом образе: разоблачая спрятавшихся любовников, он, скорее, просто сетует на несовершенство этого мира в целом и женских нравов в частности, выражая нехитрую мужскую философию: «…я осмелился бы утверждать, что брачная (пытка - М. К.) похуже императорской, ибо та, по крайней мере, ни в одном случае не предписывает пожизненной пытки» (Бонавентура. Указ. соч. С. 27). Рассказывая в пятом бдении о любовной истории Хуана и его брата Понсе к прекрасной Инессе, автор «Ночных бдений» тоже использует некоторые фрагменты легенды о Дон-Жуане, правда, изменяя конец: муж убивает в порыве ревности свою жену, а обидчик остается в живых, в растерянности созерцая ужасную картину.
Интересно заметить, что, рассказывая один сюжет, повествователь непременно ссылается и на другие образы. Так, например, в истории о Хуане, он то сравнивает его с Эдипом, разгадавшем причину собственного проклятия, то с Орестом, преследуемым Эринниями - богинями мщения. Таким образом, автор как бы пытается связать воедино разнообразное культурное наследие человечества, не просто рассказать поучительную историю, но придать ей всемирный вневременной масштаб, некую эпохальность.
В самом начале романа, в первом бдении, взору читателя предстает картина умирающего вольнодумца, которого священник пытается перед смертью обратить на путь к Богу. Здесь совершенно очевидна ассоциация со смертью французского философа Вольтера. Говорят, что он, известный французский богохульник, перед самой смертью всё же испытал ужас перед неотвратимостью Божьего суда и, умирая, твердил: «Бог простит! Он должен простить, потому что это Его обязанность - прощать!».
В уже упоминавшемся нами третьем бдении ночной сторож отождествляет себя со святым Криспином. Криспин, который был простым сапожником в Суассоне, причислен к лику святых за то, что крал кожу, чтобы бесплатно изготавливать бедным обувь, за что и был брошен в котел с расплавленным оловом. Снова ночной сторож отождествляет себя с христианским мучеником. Но, памятуя о профессии святого Криспина, надо заметить, что на страницах «Ночных бдений» сторож часто называет своего отца именем Сапожника, причем не обычным башмачных дел мастером, но отождествляя его с известным немецким драматургом позднего средневековья - с Гансом Саксом. В 1520 году он был мастером гильдии сапожников и одновременно мастером школы мейстерзингеров, насчитывавшей в своих рядах 250 членов. Сакс посвящал все свои произведения (шванки и фастнахтшпили) религиозно-нравственному воспитанию зарождавшегося бюргерского сословия, следуя по стопам Мартина Лютера, за что Сакса и стали называть «певцом движения Реформации». Важно заметить, что образ Ганса Сакса как некоего проповедника духовности в городской среде вполне соотносится с образом самого повествователя «Ночных бдений», который принимает эстафету несения миру гуманизма и добродетели. Причем как Сакс сатирически изображал простоватость крестьян, семейные неполадки, распутство католических клириков, буйство ландскнехтов, забавные проделки смышлёных бродяг, так и ночной сторож высмеивает пороки современного ему общества.
В четвертом бдении, когда повествователь «Ночных бдений» рассказывает о самом себе и о своем происхождении, он называет своего любимого автора, духовного отца - Якоба Беме. Как и Ганс Сакс, он был сапожником. «Аврора, или Утренняя заря в восхождении» - наиболее известное его теософическое произведение. Беме поступает подобно Гансу Саксу, который на свой манер также изображает для подобных ему обывателей Господа Бога, Христа и Святой Дух, ангелов и патриархов и берет их не как принадлежавшие прошлым временам исторические лица. Он применяет в качестве оформления идеи христианскую форму, и в особенности форму триединства, которая ближе всего его уму. Он сплетает вместе способ изъяснения, заимствованный из области чувственного, и способ изъяснения, заимствованный из религии, чувственные образы и представления.
Так как Бог для Беме есть все, то он силится постигнуть отрицательное, зло, дьявола в Боге и из Бога, стремится постигнуть Бога как абсолютное, и эта борьба составляет как характерную черту всех его писаний, так и муку его духа. Основная идея Беме состоит в стремлении сохранить все в абсолютном единстве, ибо он хочет показать абсолютное божественное единство и соединение в Боге всех противоположностей.
Можно сказать, что главной и даже единственной мыслью, проходящей красной нитью через все его произведения, является, в общем, постижение во всем и всяческом священной троичности, познание всех вещей как ее раскрытие и воплощение, так что она представляет собою то всеобщее начало, в котором и через которое все существует, и притом она является этим началом таким образом, что все вещи обладают внутри себя лишь этим божественным триединством, обладают им не как единством представления, а как реальным триединством абсолютной идеи. Все, что есть на земле, согласно Беме, - лишь эта троичность. Вселенная оказывается, следовательно, для него единой божественной жизнью и откровение Божие во всех вещах, Беме представляет себе Бога не как пустое единство, а как само себя делящее единство абсолютно противоположного: «Ты должен в духе возвысить свое разумение и рассмотреть, каким образом вся природа со всеми силами, которые в природе, а также, ширь, глубь и высь, небо и земля, и все что в них, и что над небом, каким образом все это есть тело Божие, а силы звезд суть проводящие жилы в природном теле Божием в сем мире» (Беме Я. Aurora, или Утренняя звезда в восхождении. М.: Мусагет, 1914. С. 44-45). Говоря об отождествлении автора «Ночных бдений» с Богом и с Сатаной одновременно, не поддается сомнению, что подобный взгляд на абсолютное единство божественного полностью заимствован из воззрений Якоба Беме. Именно поэтому на всем протяжении романа герой, ночной сторож, не устает повторять и ссылаться на эту личность.
В этом же четвертом бдении герой пишет о том, как отец нашел своего сына в ларце, после того как случайно заснул на треножнике. Причем сам автор «Ночных бдений» делает непрозрачный намек читателю, говоря: «Неспроста это был именно треножник» (Бонавентура. Указ. соч. С. 32). Треножник в древнегреческой традиции - обязательный атрибут всех мифических «сынов неба», служащий им в чудодейственных ритуальных целях. В античной традиции также известен треножник Пифии - предсказательницы Дельфийского оракула. Пророчица, вдохновленная питьем воды и вдыханием выходивших из источника газов, сидя на треножнике со священным жезлом в руках, давала прорицания, которые сообщал вопрошавшим стоявший подле нее жрец. Е. В. Приходько, подчеркивая роль дельфийского треножника в процедуре прорицания, полагает, что «треножник аккумулировал, увеличивал силу вещего духа места, компенсируя тем самым недостаточную экстрасенсорную одаренность пифии» (Приходько Е. В. Двойное сокровище. М.: Прогресстрадиция, 1999. С. 228). Таким образом, чудесный сон отца ночного сторожа становится еще более необычным и вещим, учитывая, что приснился он на треножнике.