Институт философии РАН
Николай Кузанский о красоте и ее видении
Марчукова Екатерина Сергеевна
младший научный сотрудник
Аннотация
В сочинении 1453 г. «О видении Бога» Николай Кузанский исследует вопрос о восприятии красоты через «видение невидимого». В этих рассуждениях Кузанец опирается на свой более ранний конспект текстов Луллия, в частности, на фрагменты текста «Из книги дискуссии между Петром и Раймундом» («Ex libro disputationis Petri et Raimundi»; конец 1420-х гг.). В статье прослеживается понимание Николаем Кузанским понятия прекрасного - в его развитии от раннего конспекта к трактату «О видении Бога». В качестве главного метода исследования выступает рациональная реконструкция идей Кузанца, связанных с понятием красоты. В статье также применяется методология сравнительного анализа специфики употребления некоторых понятий, характерных для античной и схоластической философских традиций, но уже в контексте их использования и перетолкования именно в учении Николая Кузанского. На основании проведенного исследования можно сделать вывод, что понятие красоты, характерное для учения Николая Кузанского, отнюдь не тождественно платоновскому пониманию «красоты самой по себе». Понятие красоты в учении Кузанца не предполагает установления какой-либо иерархии прекрасного, но наоборот, снимает всякую необходимость в ней. Анализ конспекта текста Луллия и разбор сочинений самого Николая Кузанского показывает, насколько интенсивно и органично идеи и мыслительные конструкции Луллия вписываются в учение самого Кузанца.
Ключевые слова: species, абстрактная форма вида, знающее незнание, невидимое видение, абсолютное зрение, чистый цвет, delectatio, вещь прекрасная, чувственное восприятие, метафизический принцип
Abstract
кузанский красота прекрасное трактат
In composition “The Vision of God” (1453), Nicholas of Cusa explores the question of the perception of beauty through “vision of the invisible”. In this discourse he leans on the earlier compendium of texts by Raymond Lully, particularly fragments from the text “From the Book of Discussion Between Peter and Raymond” (“Ex libro disputationis Petri et Raimundi”, late 1420's). The article traces the understanding of the concept of beautiful by Nicholas of Cusa in evolution from the early compendium to the treatise “The Vision of God”. The key method of research lies in the rational reconstruction of the ideas of Cusa associated with the concept of beauty. The work also applies the methodology of comparative analysis of specificity of the use of certain notions characteristic for the ancient and scholastic philosophical traditions, but at this point, in the context of their implementation and re-interpretation particularly in the teaching of Nicholas de Cusa. Based on the conducted research, a conclusion is made that the definition of beauty common to the teaching of Nicholas de Cusa by no means is synonymous to Plato's comprehension of the “beauty as such”. The concept of beauty in the teaching of Cusa does not suggest the establishment of any hierarchy of the beautiful, but rather alleviates all need for it. Analysis of compendium of the text of R. Lully along with the own compositions of Nicholas of Cusa shows how exhaustively and seamlessly do the ideas and cognitive constructs of R. Lully conform with the teaching of Nicholas of Cusa.
Keywords: Metaphysical principle, Sense perception, Species, Abstract form of type, Knowing ignorance, Invisible vision, Absolute vision, Pure color, Delecatio, Beautiful thing
Основная часть
В сочинении 1453 г. «О видении Бога» Николай Кузанский исследует вопрос о восприятии красоты. Это восприятие он интерпретирует как «видение невидимого» в зримых, образах чувственного восприятия. В данном сочинении Кузанец, по-видимому, опирается на свой более ранний конспект текстов Луллия, в частности, на фрагменты из «Книги дискуссий между Петром и Раймундом» («Ex libro disputationis Petri et Raimundi»; конец 1420-х гг.) В своей статье я прослеживаю развитие у Николая Кузанского понятия «прекрасного» ? от его раннего конспекта сочинения Луллия к трактату «О видении Бога».
В этой статье, прежде всего, хочу хотя бы косвенным образом коснуться вопроса о том, насколько правомерно относить философию Николая Кузанского преимущественно к неоплатонической традиции. В литературе доказано, что Кузанец был знаком со многими текстами античных и средневековых философов, о чем свидетельствует огромное количество сочинений мыслителей этих эпох, собранных в его библиотеке и содержащих маргиналии, т.е. пометки на полях в большинстве из них. Николай Кузанский читал и самого Платона. Но в какой степени и в каком виде идеи Платона были проработаны в учении самого Николая Кузанского? Или же со многими важными с философской точки зрения платоновскими идеями Кузанец был знаком скорее через интерпретацию других мыслителей?
В статье анализируются некоторые пассажи текстов рукописей, о которых доподлинно известно, что Николай Кузанский был с ними знаком, о чем также свидетельствует большое количество маргиналий, написанных на полях рукой самого Кузанца. В числе таких материалов - перевод диалога Платона «Федр» на латинский язык, выполненный Леонардо Бруни и конспект Николая Кузанского текста Луллия «Из книги диспутаций между Петром и Раймундом».
Прежде всего, следует отметить, что ни в одном своем сочинении Николай Кузанский не дает четкого определения понятия красоты. Более того, во всем корпусе его работ нельзя найти ни одного текста, специально посвященного этой проблеме. Но, вместе с тем, понятие красоты нередко встречается на страницах сочинений Кузанца, из чего следует вывод о том, что для самого Николая Кузанского понятие красоты представляло большой интерес.
Какой же смысл вкладывал Николай Кузанский в понятие красоты? Носит ли понятие красоты в философском учении Николая Кузанского случайный характер, перерастает ли это понятие в какую-либо эстетическую концепцию или же обладает иным статусом, выходящим за рамки какой бы то ни было философской концепции?
Одним из наиболее важных источников для ответа на эти вопросы является поздний трактат Николая Кузанского «О видении Бога» (1453). В первой его части Кузанец описывает опыт созерцания Бога через всматривание в единственно возможное Его изображение, а именно образ Христа. Во второй части речь идет о божественном триединстве. Начнем с того, что в предисловии и первых главах Николай Кузанский предлагает группе монахов взглянуть на изображение Христа, как он сам его называет - икону (iconam) Бога. И тут удивительным образом обнаруживается следующее: с какой бы точки, под каким бы углом они ни смотрели на изображение, оно видится всегда одним и тем же образом, так что взгляд Христа как бы одинаково направлен на каждого из зрителей. Более того, при их передвижении неподвижный взор Христа как бы движется вместе с наблюдателем, не оставляя его. И Христос (как бы) всегда одинаково пристально глядит на каждого; у наблюдателя не возникает ощущения, что в этот же самый момент этот взгляд полностью направлен к кому-либо еще. Николай Кузанский называет это «чувственной кажимостью»(apparentia) - и через анализ этого феномена предлагает начать путь к постижению божественной природы красоты.
Ситуация описывается парадоксальная: разные люди, притом с разными физическими и духовными особенностями, видят изображение одинаково. Здесь сначала напрашивается вывод о несовершенстве человеческой природы, об ограниченном чувственном опыте. Но интерес представляет то, что Николай Кузанский в данном случае делает неожиданный вывод. Кузанец не только не поддерживает распространенную идею о несовершенстве человеческой природы. Пусть и призывая к контролю над чувственностью, он не умаляет ее значения, а только утверждает: именно благодаря многообразию несовершенных вещей, которые сами по себе лишь и доступны человеческому опыту, все же возможно получить представление об абсолютном божественном единстве! Каждая несовершенная вещь - в силу того, что она существует несовершенным образом, как бы взывает, подвигает к мысли о совершенном.
Кузанец различает видение абсолютное, божественное ? и конкретное, ограниченное видение человека. Будет правильнее сказать, что Николай Кузанский не просто отделяет, а недостижимо превозносит некое абсолютное видение над любым конкретным процессом. В «абсолютном видении» (которое есть ограничение всех ограничений) любое конкретное постигается уже без ограничений. Но Кузанец полагает, что всякое конкретное зрение, видение существует ? в конечном счете ? только благодаря его причастности к абсолютному. Во всяком изображении усматривается зерно истины и прообраз, всякая конкретная вещь уже благодаря своему наличию ведет к божественному абсолюту. В чем тут, согласно Кузанцу состоит причина? В том, что она все же есть его, абсолюта, свидетельство и залог бытийности ее, вещи.
«Ты - сущность сущностей, дающая конкретным сущностям быть тем, что они суть. Вне тебя, господи, не может быть ничего. И если твоя сущность пронизывает все, то, значит, твой взор - тоже, поскольку он тождественен твоей сущности» [1].
Таким образом, ограниченное видение, которым обладает конкретный человек, мыслится у Николая Кузанского не как некий изъян, порожденный человеческой природой, не как нечто, подлежащее преодолению. Оно, напротив, выступает как ключ, который позволяет за конкретным «открыть» абсолютное. Но каким образом в этом смысле должно быть организовано видение человека? Другая формулировка вопроса: какое «видение» открывает возможность для человека устремиться к совершенству?
В ответе на эти вопросы целесообразно обратиться к более ранним конспектам Николая Кузанского некоторых фрагментов текста Луллия «Из книги дискуссии между Петром и Раймундом».
В некоторых пассажах описывается механизм познания вещей, что важно для ответа на поставленные ранее вопросы. А именно, Кузнец выделяет у Луллия:
«homo est efficiens faciendo fantasias cum forma abstrahendo species a materia subiectiue. et quiescit cum ipsis obiectiue in fine » [12, S.42].
«Человек действует… в качестве производящей причины, создавая фантазмы посредством формы, абстрагируя интенциональные формы от материи субъективно, и в итоге успокаивается с ними объективно». (Прим.: выражаю свою благодарность Вдовиной Г.В. за помощь в терминологической коррекции переводов с лат.).
В приведенной цитате под «species» можно изначально понимать вид, затем и предмет познания - то, что мы мыслим, мы мыслим как то, что мы познаем. Следует отметить, что species не есть образ. Субъект - тот, кто фантазирует. Мыслить, создавая форму вида, абстрагированную от предметности субъекта ? значит мыслить что-то, не принимая во внимание, что мыслит именно субъект. Под субъектом не обязательно подразумевается человек - речь в общем виде идет о носителе интеллектуальной способности. Субъект активен, когда создает фантазии ? и в этих фантазиях как бы предстает абстрактная видовая форма объекта, абстрагированная от предметности субъективной. Действуя таким образом, субъект приходит к «покою», к единству с самим объектом, движение успокаивается, достигнув той цели, к которой было направлено. А целью является совпадение субъекта с объектом, и именно оно движет нами, покуда движение не «успокоится».
Абстрактная видовая форма есть, согласно Кузанцу, предмет чистого мышления. Мыслить абстрактно что-либо можно лишь с помощью фантазии, которая возникает благодаря species. Это не платоновская логика. Здесь Луллию вменяется мыслить так, как это делает типичный схоласт. Николай Кузанский эту мысль как бы воспроизводит, переиначивая на свой лад. Для него важно, что человек активно создает фантазии, а эти фантазии сопровождаются видовой формой (тем, что есть предмет чистого мышления), абстрагированной от предметности субъективной.
Подобная же логика раскрывается в рассуждении о том, почему чистый цвет всегда лучше, чем смешанный:
«albedo est forma abstracta et quando est contracta causat album de ipsa albificatum sic in alijs » [12].
«Белизна есть абстрактная форма, и когда она определяется до конкретного [стягивается], то становится причиной белого, которое ею “обеляется”, что справедливо и для других подобных ситуаций».
Стремясь ? в своем представлении ? акцентировать белизну белой вещи, мы, согласно Луллию, активно «фантазируем» ее именно как белую. А это происходит в силу того, что мы «стремимся» в мышлении к белизне этой вещи как к абстрактной форме. И именно постольку, поскольку мы имеем представление о белизне как абстрактной форме, мы и имеем возможность «видеть» белую вещь именно как белую. В чувственном опыте человеку не дана ни одна абстрактная форма. Ибо в мире не существует «чисто» белых вещей. Во всякой вещи, которую мы видим как белую, наличествует множество разнообразных оттенков, но мы, тем не менее, всегда «видим» в данной вещи «белизну» и считаем ее именно белой. Почему? - задается вопросом Кузанец. Его ответ: это имеет место потому, что мы как бы опираемся в сознании на абстрактную форму «белого», а благодаря этому и располагаем возможностью видеть отдельные белые вещи именно как белые. Размышляя на эту тему уже в отвлечении от собственных выводов Кузанца, полагаю, можно признать: проблема тут столь же реальная, сколь и трудная. Реальность в том, что любой человек, считая и называя какую-то вещь белой, опирается не только на наблюдение-видение, касающееся именно данной вещи, а уже обладает - в какой-то форме, подлежит выяснению - тем или иным «родовым» представлением и о вещах белого цвета, и о «белом» как таковом. (Он, как правило, приобретает навыки к этому в своем «социализированном» опыте, даже не задумываясь над подобными премудростями…)
Занимающая Кузанца (по происхождению - луллианская) триадическая логика - albedo/album/albificatum (безизна/белый/придающий белизну) - по-видимому, справедлива и в отношении темы понятия красоты, хотя Кузанец здесь не заостряет на этом свое внимание. К «чистым» по цвету предметам, полагает он, мы стремимся в большей степени потому, что они более красивы. Создавая представление о цвете, мы если не создаем, то опираемся на некую форму вида - чистый цвет. Эта абстрактная форма, как думает Кузанец, и есть та красота, к которой устремлено наше «влечение». Даже в смешанном цвете некая «белизна» все равно содержится, и именно она нас привлекает также во всем «смешанном». А уж чистый цвет всегда, де, «лучше», чем смешанный. Но даже если допустить, что в мире существовала бы некая абсолютно белая вещь (чего нет и не может быть), человек просто не имел бы возможности ее увидеть. Причина - мир абсолютного, совершенного есть мир невидимого. Он не дан человеку в чувственном опыте, так как в мире чувственном все существует в форме некоторого несовершенства, а оно, в свою очередь, позволяет человеку эти вещи видеть. Итак, общая логика рассуждения здесь такова: через видение несовершенных вещей человек все же имеет возможность хотя бы «устремиться» к совершенному ? через некоторое «видение невидимого», а именно через представление абстрактной формы вида (species), которое есть основание любой вещи.