Сианьский университет иностранных языков
НИКОЛАЙ ГОГОЛЬ И КОНСТАНТИН КИНЧЕВ: ОБЩНОСТЬ ДУХОВНО-НРАВСТВЕННЫХ УСТАНОВОК В КОНТЕКСТЕ СЛОВЕСНОЙ КУЛЬТУРЫ
В.В. Варава, Д.И. Иванов
Сиань
Аннотация
В статье на примере творчества великого писателя Н. В. Гоголя и современного популярного рок-музыканта и рок-поэта К. Кинчева выявляются инвариантные духовные установки, характерные для отечественной словесной культуры. Фигура Гоголя во многом является ключевой для людей искусства, поскольку в его творчестве сталкиваются этические и эстетические идеалы, что делает его невероятно напряжённым в нравственном плане. Именно Гоголь задаёт традицию относиться к искусству как миссии, стремясь к идее религиозного творчества. Анализ художественных и публицистических текстов Гоголя позволил определить пять духовных максим творчества: 1) о назначении художника; 2) об ответственном отношении к слову; 3) о первичности религии по отношению к литературе; 4) о тщетности светской жизни; 5) о библейской основе русской поэзии. Сравнивая духовный путь Гоголя и Кинчева, авторы выявляют общность творческой эволюции: от эстетизации инфернального начала до прорыва к высоким религиозным идеалам. Важным итогом данной работы является мысль о том, что духовная модель творчества Гоголя и Кинчева строится на общем принципе непреодолимого стремления к недостижимому. Недостижимое понимается как мощный духовный мотиватор, в стремлении к которому человек возрастает как в личном плане, так и в творчестве. Важно, что и для Кинчева, и для Гоголя импульсами этого духовного движения становятся: а) жгучая, очищающая душу человека боль; б) непреодолимое чувство стыда перед Богом; в) память о совершенных ранее ошибках (грехах). Делается вывод о неустранимости этико-философского начала из целостного контекста жизни и творчества русских писателей, музыкантов и поэтов. гоголь кинчев духовный культура
Ключевые слова: словесная культура, русская литература, этика, религия, творчество, рок- культура, эстетизация, духовное преображение.
Abstract
NIKOLAY GOGOL AND KONSTANTIN KINCHEV: THE COMMUNITY OF SPIRITUAL AND MORAL ATTITUDES IN THE CONTEXT OF VERBAL CULTURE
Vladimir V. Varava Dmitry I. Ivanov
Xi'an University of Foreign Languages, Xi'an, China
Using the example of the work of the great writer Nikolay Gogol and the modern popular rock musician and rock poet Konstantin Kinchev, the article reveals invariant spiritual attitudes characteristic of the Russian verbal culture. The figure of Gogol is in many ways key for people of art, since ethical and aesthetic ideals collide in his work, which makes him incredibly tense in moral terms. It is Gogol who sets the tradition of treating art as a mission, striving for the idea of religious creativity. Analysis of artistic and journalistic texts by Gogol made it possible to determine five spiritual maxims of creativity: 1) the appointment of an artist; 2) about a responsible attitude to the word; 3) about the primacy of religion in relation to literature; 4) about the futility of secular life; 5) about the biblical basis of Russian poetry. Comparing the spiritual path of Gogol and Kinchev, the commonality of creative evolution is revealed: from the aestheticization of the infernal principle to a breakthrough to high religious ideals. An important result of this work is the idea that the spiritual model of creativity of Gogol and Kinchev is based on the general principle of an irresistible striving for the unattainable. The unattainable is understood as a powerful spiritual motivator, in the pursuit of which a person grows both personally and in creativity. It is important that both for Kinchev and for Gogol the impulses of this spiritual movement are: a) burning pain that cleans the human soul; b) an irresistible feeling of shame before God; c) memory of the mistakes (sins) committed earlier. It is concluded that the ethical and philosophical principle cannot be removed from the integral context of the life and work of Russian writers, musicians and poets.
Keywords: verbal culture, Russian literature, ethics, religion, creativity, rock culture, aestheticization, spiritual transformation.
Основная часть
В истории культуры бывают столь неожиданные и, казалось бы, нелогичные параллели, что можно лишь удивляться работе той невидимой лаборатории, в которой культура творит свои чудеса. Но, с другой стороны, творческих людей, принадлежащих к одной историко-культурной традиции, даже далеко отстоящих друг от друга во времени, единит некая общность духовных установок, ценностных архетипов, как бы они ни относились к ним. В данном случае речь пойдёт об известном рок-музыканте и рок-поэте Константине Кинчеве, в жизни и творчестве которого, как это ни парадоксально, обнаруживается много общего с жизнью и творчеством Николая Гоголя.
На первый взгляд, такое сопоставление может вызвать недоумение и сомнение в уместности подобного хода. Однако мы полагаем, что сравнение этих фигур - классика русской и мировой литературы и современного популярного рок-музыканта - правомерно в «большом времени» культуры. Более того, выявление общего у таких разных авторов свидетельствует о наличии реального ценностно-смыслового единства русской культуры. Писатель, творивший в первой половине XIX века, и рок-музыкант, чьё творчество начинается в конце XX века, оказываются «одержимы» одними и теми же духовными и экзистенциальными проблемами, мучавшими их, что находит непосредственное отражение в созданных ими произведениях.
Необходимо отметить, что в современной гуманитаристике (преимущественно в филологии, лингвистике, фольклористике) уже проделана достаточно большая работа по осмыслению творчества отечественных рок-музыкантов. Кинчев, естественно, как один из главных представителей отечественной рок-сцены не обделён вниманием. В данном контексте нам хотелось бы сделать акцент на так называемом списке Кинчева, в который входит достаточно внушительный круг авторов, так или иначе повлиявших на его творчество [3, с. 38].
Этот список достаточно широк и противоречив. В него входят самые разные литераторы и философы, идеи которых, так или иначе, оказали влияние на формирование мировоззренческих установок Кинчева. Среди авторов и Ш. Бодлер, и С. Есенин, и В. Высоцкий, и М. Булгаков, и А. Островский и многие другие. Однако в этом «списке» есть имя, которое, на наш взгляд, заслуживает отдельного внимания. Это имя Николая Васильевича Гоголя, творчество и личность которого наиболее точно отражает специфику духовной и творческой эволюции сознания Кинчева.
Сам Кинчев неоднократно подчёркивал значимость религиозных исканий писателя в процессе становления той духовно-эстетической основы, которая позволила бы ему преодолеть внутреннюю противоречивость и даже разорванность сознания и перейти на новый конструктивно-созидательный цикл своего творчества. Можно даже сказать, что именно Гоголь оказал наибольшее влияние на Кинчева. Не случайно поэт прямо говорит о том, что Гоголь «попал в моё сердце». Но речь здесь идёт не только о продолжении традиции, что само по себе значимо, сколько о некоей общности судеб творческих личностей определённого духовного склада.
Говоря о Гоголе, необходимо отметить его уникальнейшее место не только в русской литературе, но и в философии. То, что экзистенциально напряжённый и духовно ищущий Кинчев, по сути, один из наиболее философичных отечественных рок-музыкантов, встречается с Гоголем в пространстве русской культуры, не случайно. Как отмечает Л. Н. Столович: «Для понимания русской философской мысли важно иметь в виду её проявление в жанрах философского романа и философской поэзии. Идейное наследие Н. В. Гоголя, Ф. М. Достоевского и Л. Н. Толстого, поэтов Державина, Баратынского, Тютчева, не говоря уже о Пушкине, является достоянием не только русской литературы, но и русской философии» [17, с. 6].
Как видно, этот литературно-философский ряд начинается именно с Гоголя. В. Набоков в «Лекциях по русской литературе», кажется, раскрыл тайну необычайной привлекательности Гоголя для всех творческих, ищущих натур. Это очень показательные слова. «Мир Гоголя, - пишет Набоков, - сродни таким концепциям в современной физике, как “Вселенная - гармошка” или “Вселенная - взрыв”; он не похож на спокойно вращавшиеся, подобно часовому механизму, миры прошлого века. В литературном стиле есть своя кривизна, как и в пространстве, но немногим из русских читателей хочется нырнуть стремглав в гоголевский магический хаос... Проза Пушкина трёхмерна; проза Гоголя по меньшей мере четырёхмерна. Его можно сравнить с его современником математиком Лобачевским, который взорвал Евклидов мир и открыл сто лет назад многие теории, позднее разработанные Эйнштейном... Гений Гоголя - это и есть та самая рябь на воде; дважды два будет пять, если не квадратный корень из пяти, и в мире Гоголя всё это происходит естественно, там ни нашей рассудочной математики, ни всех наших псевдофизических конвенций с самим собой, если говорить серьёзно, не существует» [13, с. 127-128].
Подобные слова о «неэвклидовском разуме» говорил Г. Померанц о творчестве Достоевского в своих известных работах о писателе [14]. Однако кроме этого, явного метафизического пласта в творчестве Гоголя, важен, конечно, его духовный путь, его религиозные искания, которые свойственны многим одарённым людям, которые всегда на определённом этапе испытывают сильнейшее противоречие между этикой и эстетикой, творчеством и верой, церковью и культурой. Всё это типично русские вопросы, характеризующие именно отечественную духовно-культурную ситуацию, не вполне понятные представителям иных культурных традиций.
В творчестве Кинчева как в зеркальном отражении мы находим те же самые вопросы о природе творчества, о его соотнесённости с духовным идеалом, как и у Гоголя. Если попытаться выявить духовные принципы, объединяющие творческий путь Гоголя и Кинчева, то они выглядят, с нашей точки зрения, следующим образом: а) духовное самопреодоление; б) стремление к очищению и спасению души через искреннюю молитву и покаяние, воплощённое в слове поэта; в) познание истинной со-творческой природы искусства; г) отказ от «бытия-к-власти» и обретение «бы- тия-к-Богу»; д) постоянное духовно-нравственное подтверждение того, что художник достоин идти по выбранному пути; ж) предельная ответственность за каждое произнесённое слово не только перед самим собой, но и перед Богом.
Обоснуем каждый принцип на конкретном творческом материале обоих авторов.
Кинчев, прежде чем формировать новые духовно просветлённые принципы творчества, прошёл мучительный путь от ложного поиска самого себя в бездне инфернально-мистических «откровений» до глубокого осознания того, что единственно верным источником истины, творчества и жизни является Благодать Божья. Этот путь удивительным образом напоминает путь духовно-нравственного преображения «мистика-реалиста» Гоголя, который так же, как и Кинчев в определённый момент отказывается от «религиозно-онтологической бесовщины» (от «заигрывания с бесами») и встаёт на путь «бытия-к-Бо- гу». Нужно здесь отметить, что это определённый тип творческой личности, видящий в самом творчестве не только лишь неотчуждаемую от него эстетическую основу, но ещё и определённую нравственную миссию. Именно последняя ставит вопрос о смысле творчества вообще, что, соответственно, ставит художника в нравственно ответственную позицию.
Приведём некоторые точки зрения современных и классических авторов, мыслящих в такой же смысловой тональности. П. А. Горохов и Е. Р. Южанинова, рассматривая «философию инфернального» в творчестве Н. В. Гоголя и М. А. Булгакова, замечают: «Человек глубоко верующий, православный, Гоголь был не чужд мистики и верил, что чёрт водит за собой людей, заставляя их совершать злые поступки. Его соотечественники украинцы веками жили по принципу: “Бога люби, а черта не гневи”. Писатель Дмитрий Мережковский полагал, что Гоголь всю жизнь боролся с чёртом и в конце концов проиграл в этой борьбе. Представители современного “православного гоголеведения”, напротив, полагают, что писатель в последние годы вёл жизнь христианского подвижника и умер как настоящий святой - во время Великого поста... Демонология Гоголя - это не столько образы нечистой силы, сколько описание дьявола внутри самого человека. При этом бесовщина Гоголя остаётся религиозно-онтологической, то есть непосредственно-овеществлённой, воплощённой. Таким своим качеством, тем, что называется действительной фантасмагорией, мистикой, Гоголь отличен от Достоевского, который бесовщину психологизирует и социологизирует. В этом смысле поворот или переход Гоголя от “народного язычества” (“Вий”, “Страшная месть”, “Вечер накануне Ивана Купала”) к традиционному православию должен рассматриваться не как противопоставление, а наоборот, как непосредственное продолжение. Для того чтобы увидеть беса и нечистую силу в человеке, её следует визуализировать, наглядно представить, а для этого следует верить и твёрдо знать, что она есть. Обладая апокалиптическим зрением, Гоголь видит инфернальное как наяву, так сказать, предметно: Вия, ведьму, приведений, оживший портрет, - так и внутри различных человеческих типажей. Образы Чарткова (“Портрет”), Плюшкина (“Мёртвые души”), Хомы Брута (“Вий”) показываются в отношении их к нечистой силе. Все они не только её жертвы, но и носители. Тот же Хома умирает не только из-за страха, как сказано устами гоголевского персонажа, но и в первую очередь от безверия. Именно безверие Хомы зафиксировал Вий своим страшным взглядом в разрушенной церкви Сотника, из которой давно ушёл Бог. И в поместье Плюшкина стоят две заброшенные церкви, ибо скупец-хозяин начисто забыл о своей душе» [7, с. 20].
Известный литературовед первой волны эмиграции К. Мочульский в книге «Духовный путь Гоголя» даёт ёмкие характеристики духовного облика писателя: «В нравственной области Гоголь был гениально одарён; ему было суждено круто повернуть всю русскую литературу от эстетики к религии, сдвинуть её с пути Пушкина на путь Достоевского. Все черты, характеризующие “великую русскую литературу”, ставшую мировой, были намечены Гоголем: её религиозно-нравственный строй, её гражданственность и общественность, её боевой и практический характер, её пророческий пафос и мессианство» [12, с. 645].
Подчеркнём, что выделенные Мочульским характеристики русской литературы, которые «наметил» Гоголь (религиознонравственный строй, гражданственность и общественность, боевой и практический характер, пророческий пафос и мессианство) в полной мере реализовались в творчестве Кинчева. Эти системообразующие характеристики Гоголя практически полностью совпадают с духовно-нравственными установками программы Кинчева. Ключевым основанием, обеспечивающим эту духовно-ментальную связь, является тот факт, что Кинчеву, так же как и Гоголю, удалось «увидеть черта без маски» и осознать всю глубину греха и противоречивости русской души.
Д. С. Мережковский, анализируя природу инфернально-демонического в сознании и творчестве Гоголя, отмечает: «Гоголь первый увидел невидимое и самое страшное, вечное зло не в трагедии, а в отсутствии всего трагического, не в силе, а в бессилье, не в безумных крайностях, а в слишком благоразумной середине, не в остроте и глубине, а в тупости и плоскости, пошлости всех человеческих чувств и мыслей, не в самом великом, а в самом малом. Гоголь сделал для нравственных измерений то же, что Лейбниц для математики, - открыл как бы дифференциальное исчисление, бесконечно великое значение бесконечно малых величин добра и зла. Первый он понял, что чёрт и есть самое малое, которое лишь вследствие нашей собственной малости кажется великим, - самое слабое, которое лишь вследствие нашей собственной слабости кажется сильным. “Я называю вещи, - говорит он, - прямо по имени, то есть чёрта называю чёртом, не даю ему великолепного костюма а 1а Байрон и знаю, что он ходит во фраке...” “Дьявол выступил уже без маски в мир: он явился в своём собственном виде”. Главная сила дьявола - уменье казаться не тем, что он есть. Будучи серединою, он кажется одним из двух концов - бесконечностей мира, то Сыном-Плотью, восставшим на Отца и Духа, то Отцом и Духом, восставшим на Сына-Плоть; будучи тварью, он кажется творцом; будучи тёмным, кажется Денницею; будучи косным, кажется крылатым; будучи смешным, кажется смеющимся. Смех Мефистофеля, гордость Каина, сила Прометея, мудрость Люцифера, свобода Сверхчеловека - вот различные в веках и народах “великолепные костюмы”, маски этого вечного подражателя, приживальщика, обезьяны Бога. Гоголь первый увидел чёрта без маски, увидел подлинное лицо его, страшное не своей необычайностью, а обыкновенностью, пошлостью; первый понял, что лицо черта есть не далёкое, чуждое, странное, фантастическое, а самое близкое, знакомое, вообще реальное “человеческое, слишком человеческое” лицо, лицо толпы, лицо “как у всех”, почти наше собственное лицо в те минуты, когда мы не смеем быть сами собою и соглашаемся быть “как все”» [11, с. 350].