Приняв царские манифесты и указы 1904-1906 гг. за дарование всеобщей амнистии за религиозные преступления, на родину из многочисленных мест ринулись сотни ранее преследовавшихся сектантов: молокане, баптисты и наиболее гонимые властью скопцы. В частности, 11 человек, уроженцев Курской губернии, воспользовались согласно ст. 24 Всемилостивейшего Манифеста от 11 августа 1904 г. правом возвращения на родину из Румынии в деревню Касторную Суджанского уезда и по предписанию Курского губернского правления от 23 и 26 марта 1906 г. за № 2030 и 2211 приписались к сельскому обществу. За ними был учрежден двухлетний надзор полиции. По истечении срока по предписанию Суджанского уездного полицейского управления от 26 марта 1908 г. № 507 и 2 мая 1908 г. № 545 гласный надзор был снят, но негласный сохранялся. Наблюдение велось через агентуру, заблаговременно «установленную» становым приставом. В основном скопцы репатрианты вели себя осторожно, не навлекая излишних подозрений, внешне не отличаясь от основной массы православных односельчан. Даже были особенно набожны: не ели мяса, не пили вина, не курили, трудились усерднее других. Это не помешало им в скором времени стать фигурантами дела особой важности Курского окружного суда «О распространении скопческой секты в Суджанском уезде» (1910-1911) (кроме того, рассматривалось еще одно дело по Щигровскому уезду). Основанием для возбуждения Суджанского дела стал донос крестьянина В. В. Адрианова: 15 человек скопческой секты совращают православную молодежь за деньги вступить в секту, «а народ молодой нынче слабой стал, за деньги на все согласный. Скопления делают отечеству подрыв, т. к. их признают «неспособными» к воинской службе» [8]. Всего по делу проходило 73 лица обоего пола, из них 20 оскопленных: 13 - «большой» и 7 - «малой» печатью. Именно эти 20 лиц были привлечены в качестве обвиняемых по 1 и 2 ч. ст. 96 Уголовного уложения.
В Щигровском деле основанием к возбуждению уголовного дела стала жалоба на имя курского губернатора Муратова от крестьянина дер. Юдинка Фомы Прохорова Исакова на «вредную деятельность» семьи скопцов - братьев И. С. и В. С. Сергеевых. Причем подавший жалобу подчеркнул, что лишь Иван из них оскоплен т. н. «высшею» - (царской) печатью, а остальные откладывают оскопление до «благоприятного времени под старость». Являлось ли это влиянием т. н. «новоскопчества» или воздействием хлыстовства - отдельный вопрос. (Вообще, в миссионерских отчетах по невозможности выявления скопцов и хлыстов объединяли в графу «мистическое сектантство», указывая весьма приблизительную численность.) В деревне присутствует даже скопческая «богородица», но кто является кормщиком скопческого корабля - не известно. В жалобе указано, что данные лица, прикрываясь тем, что они якобы староверы-«единоверцы» (они принимали таинства от православного священника), всякими мерами распространяют среди жителей деревни, а в особенности среди молодежи, скопческое учение и есть уже совращенные. Жертв совращения они тщательно подбирали из тех, кто нанимался к ним на работы и поддавался влиянию, подкупая их подарками в виде сельхозинвентаря, обещаниями сделать их наследниками скопческого имущества и земли после оскопления и труда на их общее хозяйство. Под такое воздействие якобы уже попали дети Фомы Прохоровича, а он был уже в преклонном возрасте. Дочь его пришлось удалить из родных мест по причине втягивания в секту (участвовала в радениях), за это в адрес отца ее раздавались угрозы от скопцов отмстить и ей и ему. Опасаясь не столько за здоровье, но более опасаясь остаться в старости без попечения детей, Ф. П. Исаков обратился за помощью к властям в лице губернатора. По проведении следственных мероприятий было установлено, что жалоба Исакова - это грубо сфабрикованная попытка отомстить скопцам Сергеевым за срыв его сделки по покупке земельного участка (они «перехватили», заплатив больше). Обвинение в отступлении от религиозных норм в российской глубинке зачастую являлось средством к сведению личных счетов.
На основании ст. 257 Устава Уголовного судопроизводства, согласно предложению прокурора Курского окружного суда от 12 апреля 1910 г. № 22, Щигровский уездный исправник 7 мая 1910 г. препроводил к судебному следователю Курского окружного суда по важнейшим делам задержанных им крестьян - жителей сел: Новая Слобода, Шестопалово, Казанское, Косоржа и деревни Каменка вместе с протоколами обыска и отобранными вещественными доказательствами. Итого по делу 13 человек. При этом сообщил, что кр. Василий и Иван Сергеевы, Увар Воробьев (возвратился с каторги и ссылки по манифесту 1904 г.) и Николай Моисеев за недостаточностью улик и Яков Дурнев ввиду глубокой старости и «разстроенного здоровья» задержанию не подвергнуты. Всего же скопцов, проживавших в Щигровском уезде, числилось 34 человека, и все мужского пола. Из них 30 ранее судимы за скопчество в период с 1855 по 1873 гг., не судились за скопчество четверо. Среди них: Ермолай Бухарин и Федор Леонов (его родственник, Леонов Михаил Иванович, судим был еще в 1867 г.) вернулись в 1906 г. из Румынии, где нелегально проживали, Андрей Худяков (был оскоплен в малолетстве, да так, что и не помнит уже, во сколько лет, а также судился ли за это). Было установлено, что никто из этих лиц не совращал православных или лиц инославных исповеданий в скопческую секту; никто из них не устраивал скопческих радений, за исключением Ивана и Василия Сергеевичей Сергеевых (судимых за это). Вещи, отобранные у скопцов на основании циркуляра министерства юстиции от 22 февраля 1867 г. за № 3136, препровождены в Курскую духовную консисторию (кресты, иконы, картины и рукописи) в ноябре 1910 г. Суд над задержанными состоялся 29 декабря 1910 г. Вину их не доказали, дело производством прекратили и передали прокурору Курского окружного суда 26 февраля 1911 г.
Лишь только накануне Февральской революции, в конце 1916 г., манифестом Николая II было разрешено скопцам всем без исключения возвращаться в родные места Центральной России из ссылки. Однако большинство из них смогли воспользоваться возможностью вернуться домой только по свержении монархии «царя земного» (скопцы чаяли скорого прихода «небесного» царя - Селиванова) в ореоле апокалипсических событий 1917 г. Царская власть, таким образом, как бы подвела итог 150-летней борьбы со скопчеством, провела всеобщую амнистию и прекратила повсеместное преследование скопцов. Временное правительство 14 июля 1917 г. провозгласило долгожданный закон о свободе совести. Советская власть «Декларацией прав трудящегося и эксплуатируемого народа» и декретами (январь 1918 г.) закрепит и разовьет его, уравняв всех в праве религиозной и антирелигиозной пропаганды согласно положениям первой советской Конституции (май 1918 г.). Воспользовавшись периодом т. н. «религиозного нэпа», многие скопцы, образовав коммуны-общины, артели или кооперативы, смогли насладиться кратким периодом относительной свободы. Но в период 1928-1930 гг. они подверглись еще более жестким преследованиям, чем при «царизме-поповщине». Массовые показательные суды над ними и другими сектантами по обвинению в буржуазности и контрреволюции предвосхитили канун «Великого перелома», коллективизации и грянувшие чуть позже массовые политические процессы. Именно в процессах над скопцами и прочими сектантами молодая сталинская прокуратура оттачивала свое виртуозное умение проводить громкие политические процессы, исподволь формируя в общественном сознании образ врага народа, на который властью искусственно направлялся гнев народных масс. Зарождался культ «отца народов» - своего рода новая религия советского атеистического государства.
Считая скопчество диким анахронизмом эпохи расцвета крепостничества, сопровождавшейся ужасами времени и всегдашними эсхатологическими страхами, культивировавшимися в среде непросвещенного крестьянства, советская власть старалась решительно избавляться от такого наследия ненавистного старого режима. В «новом мире» подобному религиозному самовыражению места не было. Пытаясь одновременно насилием, запретами и культурно-идеологическим прессингом подавить в обществе, некогда насквозь пропитанном религиозностью, разного рода религиозную пропаганду или трезвую религиозную рефлексию в обстоятельствах жестоких социально-политических потрясений и тем самым решить проблему религиозного фанатизма, советская власть породила мировоззренческий вакуум, который довольно быстро оказался заполнен различными проявлениями суеверия и некой безликой «духовности». Однако даже при куда более благоприятных обстоятельствах скопчество все равно было бы обречено на постепенное угасание; притеснения со стороны государственной власти только вливали в него новые силы. Социальный и религиозный андеграунд - таков удел этого маргинального суеверия.
Необходимо отметить, что скопчество было далеко не единственной формой проявления нетрадиционной религиозности, да и не самой заметной в истории социально-религиозных сектантских движений на Руси. По масштабам оно не сопоставимо с ересью стригольников или жидовствующих, а по степени воздействия на «богоискательские» настроения в массах уступает той же хлыстовщине. Даже столь изуверские и дикие практики, как ритуальная кастрация и прочее членовредительство, меркнут на фоне массовых самосожжений приверженцев старообрядчества. Эсхатологические чаяния, вера в близость конца времен и новые воплощения Христа или Богородицы, религиозный дуализм и гнушение плотью едва ли сильно выделяют скопцов из общего ряда доморощенных сектантских движений. Отказ от употребления мясной пищи, алкоголя и табака вкупе с нарочитой хозяйственностью и патологическим стремлением к стяжательству не представляют исключительной особенности скопческого благочестия.
Существенное отличие от других проявлений нетрадиционной религиозности того времени представляет религиозный конформизм скопцов, который не может быть объяснен только опасениями разоблачения и репрессий. Похоже, сами скопцы не обнаруживали потребности в резком размежевании с церковной религиозностью или интереса к социальному устройству. Они сохраняли сложившийся патриархальный уклад и не стремились к широкому распространению своей веры или образа жизни. В центре их внимания находится область сексуального, более того, скопцы - одна из немногих сект в истории христианской религии, порицающих не только сексуальность и половую близость как таковые, но и деторождение. Не вызывает сомнения, что отказом от деторождения скопцы стремились поставить человеческий род на грань вымирания, приблизив тем самым финал человеческой истории и вхождение в новый эон бытия. Но это не единственная причина и, скорее всего, не главная. Какова же главная?
Благодаря психоанализу стало очевидным, что отвращением наделяется нечто, бывшее некогда наиболее желанным и притягательным. И утверждения, будто «семейные узы кровного родства, отвергнутые скопцами, застыли для них в доэдиповом янтаре» неверны в корне, а «приписывать скопцам подавленные гомосексуальные импульсы» [11] вовсе не бессмысленно. Экстатические «радения» - ритуальные пляски скопцов, как и других сектантов, вызывали возбуждение, аналогичное сексуальному, и, по сути, не отличались от сексуальных оргий. Причем раздельные скопческие «оргии» были в этом отношении скорее «гомосексуальны». Перефразировав известное утверждение Зигмунда Фрейда, можно сказать, что истина скопческой религии не метафизическая, а историческая. Она является фактом индивидуального развития и по-настоящему может быть распознана и принята только лицами, всерьез одержимыми чувством вины. Психоанализ убедительно показывает сексуальную подоплеку этой «вины». Если инфантильная сексуальность и не находила в том или ином случае никаких явных проявлений, вызывающих бурное возмущение взрослых по поводу сильной «испорченности» ребенка, вина маленького человека, делающая его порочным и скверным в собственных глазах, заключается в самом факте наличия сексуальности. Разумеется, первыми объектами, на которые были направлены сексуальные желания и агрессивные побуждения детей, были их родители или лица, их заменяющие. Ими и пресекались обычные проявления детской сексуальности. Несомненно, что распознавать подобные влечения как порочные и скверные дети были приучены ими же. Отсюда следует - любые проявления сексуальности есть грех против родителей, против идеализированного социального богоотцовства; на бессознательном уровне психики эта истина аксиоматична. И можно только предполагать, какой обостренности подобные мотивы достигали в среде, в которой мировосприятие строилось вокруг учения о «змие яростном», влекущем человека к адское «бездне» (вагине) и к вечной гибели [11], Искупителе-оскопителе и «запечатленных агнцах»… То, что Фрейд называл «семейным романом» невротиков, в скопческой среде было чем-то самоочевидным, принимающимся по умолчанию. Поэтому в скопчество охотнее переходили целыми семьями, да и само скопчество было, можно сказать, делом семейным. Зависимость, любовь, страх, восхищение, подражание и т. д., свойственные душевной жизни ребенка в отношении значимых для него взрослых, находят дальнейшее воплощение в религиозном чувстве, ткань которого составляют инфантильные желания и влечения, немотивированные запреты в сочетании с удовлетворением от принесенной жертвы или понесенного наказания. Фрейд отмечает, что очень часто можно наблюдать, как дети «начинают «дурно вести себя», чтобы провоцировать наказание, а после кары становятся спокойными и довольными» [10].
В обычных условиях естественно-религиозное мировосприятие формируется постепенно и преимущественно бессознательно, при отсутствии яркого и насыщенного «мистического» опыта. Если же индивид попадает в такую среду, где подобный опыт культивируется, его психика может претерпевать серьезные изменения. Решившийся принять скопческую «печать» становился изгоем. Скопцу было гораздо труднее, нежели приверженцам других нетрадиционных религиозных направлений, вырваться за пределы сектантского сообщества. В первую очередь это касалось лиц, оскопленных в раннем возрасте. Выросших в замкнутой сектантской среде и переживших серьезную психическую травму, физически ущербных, их ожидало отвращение и презрение как со стороны чужих, так и своих, разрывавших с отступниками все связи.
Совсем иную картину представляло обращение в скопчество в зрелом возрасте, если оно случалось не по причине нужды или из-за корыстных побуждений. Для таких лиц зачастую были характерны рано проявившееся отсутствие интереса к противоположному полу, необъяснимое отвращение к половому акту или утрата сексуального влечения. В обычных условиях необходимость рефлексии в отношении мистических переживаний и религиозных стереотипов провоцируется извне, можно сказать, навязывается. Любые описания и объяснения вторичны в отношении переживаний, распознаваемых в качестве «благодатных», «мистических», «нуминозных» и т. п. и последствий, вызванных ими, таких как «прозрение», «просветление», «рождение свыше», «катарсис», - как бы их не именовали. Скорее, здесь имеет место внутренняя потребность претерпеть наказание, «очиститься», отсечь нечто представляющееся лишним, ненужным, бесполезным, но что, очевидно, прежде, быть может в раннем детстве, было объектом обостренного интереса, причиняло сильное беспокойство. Очевидно, традиционная религиозность таких индивидуумов не удовлетворяла. Только в вероучении и культовых практиках сектантства обретали адекватное выражение потаенные движения их души, реализовывался «выбор невроза».
Сексуальное отвращение невротиков и их неспособность любить, ставшие общим местом в психоаналитической литературе, в религиозном «невротизме» достигают своего апогея, получая как бы санкцию свыше, даже речение божественной воли, пред которой «дрожащей твари» остается только повиноваться. Религиозный «невротик» самостоятельно осуществляет расправу, намерение осуществить которую невротик обычный приписывает отцу. Принося в жертву свое сексуальное начало, скопец стремится получить отцовское прощение и вернуть его любовь. Здесь кастрация принимается «и в качестве наказания, и в качестве платы за любовь» [9]. (Примечательна позиция царя Александра I в отношении Селиванова и скопчества в целом: «Они [скопцы] подобным и вредным поступком… сами себя довольно уже наказали» [11].) Помимо прочего, будучи вынужденным подчиниться «принципу реальности», религиозный невротик обретает суррогат удовольствия от добровольного или вынужденного самоограничения либо наказания. Нечто подобное может получить и атеист, перенаправив аналогичные душевные влечения на те или иные объекты внешнего мира, будь то материальные или идеальные.