Курский государственный университет
Нетрадиционные формы религиозности в истории России на примере секты скопцов (исторический и психологический аспекты)
Р.В. Маркин
А.И. Сидорин
В структуре социального управления религия как социальное явление и религиозность как индивидуальная и коллективная форма проявления психических процессов, обусловленных наличием феномена, воспринимаемого в качестве предмета наивысшей положительной значимости, имеют ключевое значение. Эффективность социального управления обусловлена мерой понимания управляющей элитой особенностей функционирования психики на уровне индивидуального и коллективного бессознательного и умением использовать это знание в процессе управления.
В последние годы все чаще звучат утверждения о необходимости формулирования «национальной идеи» и выработки государственной идеологии, соответствующей этой идее. Любая идеология, чтобы быть жизнеспособной и эффективной, обеспечивающей результативность в долгосрочной перспективе, должна опираться на доминирующую мировоззренческую парадигму, в противном случае ее положения будут иметь чисто декларативный характер, и сама она в скором времени сменится другой, более укорененной в социальных реалиях. Именно такой, преимущественно декларативный характер сохраняла государственно-религиозная идеология Российской империи, что в конечном счете привело к ее поражению и краху государственной системы управления, на нее опиравшейся. Значительную роль сыграло здесь и то обстоятельство, что за фасадом одной религиозной установки - внешней и явной - сохранялась и развивалась другая - подспудная, недифференцированная, трудно различимая и зачастую практически неизвестная. При этом определенная предвзятость, находящая свое выражение в стремлении все списать на непросвещенность и невежественность социальных масс, на наш взгляд, ничем не оправдана и неприемлема категорически, поскольку: во-первых, в действительности ничего не объясняет; во-вторых, делает практически невозможным понимание и объяснение любых социально-психологических явлений и исторических процессов.
Эта небольшая статья имеет целью дать краткую историко-психологическую характеристику скопческого движения в качестве одной из нетрадиционных форм религиозности (или «естественной религиозности» в моей психолого-религиозной концепции - Р.М.) в контексте конфессиональной политики государства.
По характеру вероучения это относительно немногочисленное религиозное движение, выделившееся из хлыстовства, обычно относилось к так называемым «мистическим» сектам. Мистический ореол (от греческого «мистерия» - тайное действо, тайна) скопцам придавали не только эсхатологические чаяния основоположников - Селиванова и Акулины Ивановны, но и нарочитая скрытность членов скопческих общин-«кораблей». Чтобы составить представление о скопческом вероучении и культе понадобилось немалое время.
Известно, что скопчество возникает в крестьянской среде и распространяется преимущественно среди крестьян и однодворцев. Каждая скопческая община - «корабль» - являлась автономной единицей в пределах компактного проживания. Входили в нее, как правило, близкие и дальние родственники разных поколений, хорошо знакомые друг другу. Основой вероучения являлось ожидание второго пришествия «Христа-Селиванова» для воздаяния суда «козлищам» (неоскопленным лицам) и «почестей и славы» «запечатленным печатью в количестве 144 000 человек», знающим «песню Агнца». Под печатью скопцы понимали добровольное оскопление себя ради полового воздержания и, как следствие, плотской чистоты. Существовало два вида печати: «большая печать» - полное удаление гениталий - и «малая печать» - частичное их повреждение до фактической утраты детородных функций; были возможны и некоторые другие формы членовредительства. Такие печати «налагались» на лиц мужского пола различного возраста, начиная с детского и подросткового и заканчивая отцами семейств. Существовало также и женское оскопление в виде повреждения сосков на груди, удаления клитора и половых губ, их прижигания и т. п. Факт кастрации являлся актом приобщения к числу «запечатленных».
Однако подобное ритуальное членовредительство не составляло обязательного условия для вхождения в секту, в особенности для женщин. По этой причине подлинную численность приверженцев скопческой ереси установить было весьма затруднительно, а зачастую и вовсе не представлялось возможным. В обязательном порядке «запечатлевать» старались детей и подростков, преимущественно мальчиков. Их оскопляли принудительно или добиваясь согласия посредством давления, упреков, попыток пристыдить, запугивания и т. п. Нередко «обращение» в скопческую веру осуществлялось по сугубо корыстным мотивам, с целью последующего наследования имущества зажиточных престарелых скопцов, на которых работали. Преследуемые властью скопцы зачастую категорически отрицали свою принадлежность к религиозным отщепенцам и знакомство с особым сектантским учением, ссылались на бытовые травмы, ставшие причиной кастрации, или на нападения неизвестных лиц. Обычно такие сектанты посещали православные храмы, вели трезвый и скромный образ жизни, примечательный разве что особой рачительностью и трудолюбием, всячески старались избегать огласки, а с местным православным духовенством зажиточным скопцам нередко удавалось «договориться».
Сильно распространившись в XVIII в. по Орловской губернии, скопчество стало перетекать и в соседние губернии, а в XIX в. перебралось в Румынию, где был сформирован своеобразный «оазис», и комфортно просуществовало даже до первых десятилетий XX в.
Отношение государственной власти к скопчеству и его приверженцам традиционно было непримиримым и суровым. Причиной тому был так называемый особый религиозный фанатизм, под влиянием которого сотни и тысячи людей разного возраста наносили себе увечья и вовлекали в это других. Особенно вопиющим был тот факт, что под давлением старших к оскоплению принуждались не только их дети-подростки 12-13 лет, но и малолетние дети 7, и даже 5 лет. Несмотря на суровые преследования, число последователей скопчества росло, и истинный размах секты оценить было невозможно. Основную доказательную базу улик против скопцов составляли портреты ересеархов (Кондратия Селиванова в виде Петра III, а Акулины Ивановны в виде Имп. Елизаветы Петровны), наряду с иконами мученика Трифона в не каноническом виде и другими особыми скопческими изображениями и иконами (закланных агнцев и т. п.). Кроме того, в этот перечень входили восьмиконечные кресты, как у «староверов», обломки бубликов и пересушенных просфор - скопческое «причастие» и скопческие стихи «Страды Селиванова».
Так, в Курской губернии зарегистрированные факты самооскопления и оскопления по фанатизму скопческой ереси известны с середины XIX в. (суды над скопцами происходили в 1850, 1855, 1864, 1865, 1867, 1871 и 1873 гг.). Большинство из тех, кто подвергся судебному преследованию, в итоге были приговорены к полицейскому надзору в административном порядке (гласный и негласный надзор). Лишь в единичных случаях применялась суровая мера пресечения - ссылка на поселение в Восточную Сибирь под строжайший административный надзор либо сначала на 4-6 лет каторжных работ на казенных заводах (очевидно, Урала), а оттуда в Восточную Сибирь. В частности, в 1873 г. сослан был в Восточную Сибирь Фигурин Феодор Афанасьевич. В 1867 г. судился за скопчество крестьянин Леонов Михаил Иванович, а затем повторно привлекался к следственным действиям по делу «о распространении скопчества в Щигровском уезде» (май 1910 г - март 1911 г., на 140 листах). Всего по делу привлекалось 12 человек, а фигурировало 34 скопца, состоящих в полицейских списках. Из них лишь четверо более молодых ранее не судились за скопчество (двое из которых вернулись из Румынии в 1906 г., где нелегально проживали). Также по данному делу проходил некий скопец Крюков, ранее судившийся и отбывавший ссылку в Якутской области [1].
Особенно примечательно дело Щигровского мещанина 31 года от роду Увара (Уара) Фотеева Воробьева, обвинявшегося по ст. 201 ч. I и II Уложения уголовного судопроизводства. Дело слушалось в Курском окружном суде с участием присяжных 16 октября 1873 г. Кроме него по делу проходила семья государственных крестьян Меркуловых: Петр Алексеевич 37 лет, Авдотья Федоровна 37 лет и сын их Дмитрий 12 лет. Воробьев обвинением суда за совершение оскопления другого лица (мальчика на момент оскопления семи лет) по «заблуждению фанатизма скопческой ереси» по ст. 201 приговорен к нижнему пределу наказания - 4 годам каторжных работ на заводах (очевидно, казенных) с лишением прав звания и состояния и с последующим поселением в отдаленные районы Восточной Сибири под надзор полиции и администрации. Он вернулся на родину вместе с Фигуриным Ф. в 1907 г. по манифесту от 11 августа 1904 г. Воробьев в марте, а Фигурин в августе по предписанию губернского правления № 24134 были приписаны к сельскому обществу, но, видимо, без негласного надзора как над «румынскими» скопцами из Суджанского уезда [2]. После чего в числе других проходил по делу о распространении скопчества (1910-1911), но был оправдан за недостаточностью улик. Крестьян Меркуловых признали виновными в попустительстве оскопления своего сына и приговорили к ссылке на поселение в Восточную Сибирь. Мальчика по обстоятельствам дела оправдали. Характерно, что, несмотря на чудовищность преступления, суд стремился назначить наказание по нижнему пределу всем признанным виновными фигурантам дела [3].
В стенах курского тюремного замка перед переводом в арестантскую роту (на этап) ритуальное самооскопление (1867 г. (ядра) и в 1871 г. (половой член), как бы в два этапа) произведено было государственным крестьянином Суджанского уезда Канунниковым Сергеем Антоновым 34 лет, по заблуждению фанатизма скопческой ереси и под воздействием пропаганды скопца Прокофия Дмитриева, который дал ему 1 р. 14 коп. серебром и бритву для совершения деяния. Сам Дмитриев вскоре был сослан на каторжные работы на заводы (казенные) по приговору Курской уголовной палаты. На полицейском дознании по поводу отрезания ядер (мошонки) арестант Канунников объяснил, что они «нестерпимо чесались». На другом дознании в июле 1871 г. обвиняемый пояснил, что его опаивал чем-то одурманивающим под видом чая сокамерник скопец Дмитриев и подговаривал оскопиться до конца. Как заявил сам Канунников, от этого «чая» он потерял рассудок и в «беспамятстве» случайно нанес себе ранение. По свидетельству сокамерника его Никиты Евсеенкова, оскопил себя Канунников намеренно. Такое поведение он пояснил словами: «Такая наша вера». Жена его также показала о странном поведении супруга до брака, что де «принадлежал к какой-то другой, неизвестной ей вере и скоромного не ел» [4]. Канунников был приговорен к ссылке в Восточную Сибирь под строжайший надзор гражданской администрации по решению Курского окружного суда от 8 января 1872 г. Дальнейшая судьба его неизвестна.
В 1870 г. была осуждена группа скопцов из 3 человек: Григорий и Мартин Волковы - осуждены, а Дмитрий Косенков - оправдан [5]. Существует дело о жителе села Беломестного Шатинской волости Белгородского уезда Курской губернии крестьянине Стефане Андросове, который вследствие циркулярного распоряжения курского губернатора от 30 декабря 1870 г. подлежал надзору полиции, учрежденному над ним согласно распоряжению министра внутренних дел. С января 1873 г. родственники его - отец Иван Романов Андросов и брат Павел Иванов Андросов по обвинению в скопчестве судились (между 1869-1872 гг. - из материалов дела не совсем ясно), а их дело за № 22 судного стола в двух частях, на 421 и 806 листах соответственно, числилось в архиве как неоконченное. Андросов же, не будучи скопцом, вследствие родства с обвиняемыми, получил поражение в состоянии (не мог быть отходником и избираться в органы самоуправления) почти на 25 лет. Шлейф этого дела тянулся до середины 90-х гг. XIX в., когда крестьянин в отчаянии на свою участь подал прошение в губернское присутствие с просьбой отменить полицейский надзор и снять ограничения в перемещении и праве занятия выборных общественных должностей [6]. Лишь после специального освидетельствования земским доктором и почти годичной волокиты в начале 1895 г. полицейский надзор был снят.
Все это совпало с серией аналогичных судебных процессов в нескольких губерниях Центральной России и Поволжья и было расценено зарубежными исследователями как превентивные меры репрессивного характера в отношении сектантов со стороны царской власти [11]. В 1895 г. Правительствующий Сенат решением № 34 (У.К.Д.) постановил, что привлечь за распространение скопческой ереси можно лишь в том случае и тех лиц, которые причастны к устройству «богомолий», исполнению скопческих обрядов или публичному исповеданию своего вероучения (чего скопцы не делали, они привлекали в секту ограниченное число лиц и тайно) и уличены, но не на одних только подозрениях и косвенных уликах и на основании сомнительных жалоб-доносов. По новому Уголовному уложению от 1903 г. ст. 84 карала за совращение из православия в секту, ст. 90 - за отпадение от православия, а ст. 96 - за принадлежность к секте, усугубляя вину тем, что выделяла особо сопряжение с изуверским членовредительством.
В рамках еще одного уголовного дела о скопцах проходила семья крестьян Беляевых из Ново-Оскольского уезда, ставшая жертвой совращения во время паломнической поездки в Святую Землю (Палестину). Эти лица согласились за материальное вознаграждение и возможность жить и работать в Румынии на тамошних скопцов оскопить себя и своего сына пяти лет от роду (!). Но, не ощутив обещанного «рая», батрача на чужбине, они решили во что бы то ни стало возвратиться на родину, где как будто провозгласили Манифест о прощении религиозных преступников и дозволении возвратиться из самовольной отлучки. Они вернулись в Курскую губернию летом 1905 г. и совершили явку с повинной. Возникла правовая коллизия, поскольку преступление было совершено в период действия старого кодекса (Уложение о наказаниях), а обвинение строилось по статьям нового Уголовного уложения от 1903 г., которое только вводилось в применение. Следствие и суд проходили с декабря 1905 по ноябрь 1906 г. Суд присяжных по рассмотрении дела дал исчерпывающие ответы на вопросы обвинения: «Да, виновны!» Была подана кассационная жалоба в Сенат, состоялось специальное заседание, на котором была дана процессуально-юридическая оценка правомочности действий стороны обвинения. Приговор - ссылка на поселение в Восточную Сибирь - вступил в законную силу 5 апреля 1907 г. Правда, у этой жизненной драмы классический финал - в феврале 1916 г., после почти девяти лет отбывания, Беляевы были помилованы царем и возвращены из ссылки [7].