Сам Ла Капра разделяет восстание деконструктивизма против традиционных понятий философии, но в соответствии с общей идеей Деррида считает, что деконструкция есть не простое разрушение и не просто перемена местами членов бинарной оппозиции, но уничтожение их противостояния. Деконструкция «должна искать новые способы установления ответственности исследования тех кодов, которые были взяты из этики и политики»20. Ла Капра видит опасность, «фиксируемую уже в стадии простого изменения доминирующих конвенциональных предположений: единство - рассогласование, порядок - хаос, центр - децентрализованность, детерминация - неконтролируемая плюральность или дисперсия значений»21, для научного дискурса вообще и для философско-исторического в частности. Опасность заключается в отсутствии здоровой рациональности, адекватных средств дескрипции деконструктивистских понятий и сил. Это стимулирует исследовательский интерес Ла Капра к «когерентной», т. е. традиционной историографии, в которой связь (когерентность) есть объективная, не зависящая от автора и читателя, связь излагаемых и анализируемых событий. В «старой» философии истории Ла Капра ищет рациональные моменты, которые могли бы быть использованы в деконструктивистской практике. Эти поиски приводят его к обновлению редакции роли исторического нарратива в интерпретации истории.
Ла Капра включается в особый круг дебатов новой философии истории - обсуждение проблем взаимоотношения текста и контекста, понимаемых, как правило, соответственно как текст нарратива и текст источника, документа прошлого - «образа реальности». По мнению Ла Капра, историк работает преимущественно с контекстом и во многом на его основе строит текст, поэтому крайне важно найти правильный баланс текста и контекста, определить верную стратегию прочтения контекста, выяснить, что именно может служить контекстом. Проблема контекста или субтекста сама по себе не нова. В самом общем виде контекст есть то окружение, в котором находится текст. Контекст необходим для того, чтобы «заменить неопределенность, присущую тому или иному аспекту текста, определенностью или, наоборот, породить неопределенность из определенности»22. В новой философии истории проблема контекста появилась в связи с оформлением в ее границах так называемого нового историзма. Новый англо-саксонский историзм «является не архивным движением, его триумф состоит не в открытии новых документов, но в ошеломляющих ре-интерпретациях и ре-конфигурациях существующих материалов, тех, которые открыл «старый историзм», - пишут теоретики нового историзма X. Даброу и Р. Страйер23. Под «старым» историзмом имеется в виду немецкий историзм XIX века, имевший целью динамизировать статичный взгляд на мир, свойственный эпохе Просвещения. В это время история преподавалась профессорами риторики, понимаемой как разновидность софистики. Современный англо-саксонский историзм имеет целью в указанном смысле де-риторизировать историческую науку и сконцентрировать ее исследование на фактографии.
Само по себе это тоже не ново. Реальность прошлого на основе изучения архивных документов и иных исторических источников пытались построить в англосаксонской философии истории второй половины XX века М. Оукшотт и Л. Голдстейн. В отличие от них, новый историзм (Марджори Левинсон, Дональд Пиз и др.) полагает, что факты должны излагаться в нарративе и их конфигурация определяется воображением историка. Нарратив и есть в этом смысле новый вид историзма, «сдирающий» все метафизические покровы со старого историзма Гумбольдта и Ранке и оставляющий в итоге субстанциализм. Субстанция здесь понимается как лингвистическая вещь, удовлетворяющая всем онтологическим требованиям, предъявляемым к вещи. Базис нарратива как нового историзма лежит в метафорической сущности лингвистической вещи - языка. Новый историзм считает необходимым интеграцию истории и литературы. Он полагает, что литературные тексты участвуют в конструировании культурно-исторических систем больше, чем являются их фиксированными и замороженными продуктами. Например, дебаты о поэтической метрике тюдоровской Англии стали частью «порождающего проекта английского национального самомоделирования»24. Новый историзм, а вместе с ним и вся новая философия истории США стремятся вернуться к реальности, свободной от всех философских и идеологических предпосылок, стремятся преодолеть разграничение между языком (мышлением) и реальностью для того, чтобы достигнуть прямого и немедленного («мгновенно-эмоционального». - С. Бонн) контакта с реальностью жесткой, тотальной, «высокополитизированной» формой деконструктивизма. Он делает акцент не только на интеграции с литературой, но и с политикой. Новый историзм предлагает идею гомогенизирования текста нарратива и контекста (образа реальности), коллапсирования их в категорию «социальный контекст». Однако при этом наблюдается тенденция свести политические аспекты текста на уровень аллюзивных структур, синонимизировать «политику» с «Реальным» времени и пространства автора текста. Манера деконструкции такого текста, по замыслу нового историзма, обнажает идеологическую позицию данной исторической работы в целом. В результате контекст, первоначально представленный как простая изолированная выемка из текстуальной логики, начинает действовать как руководящий принцип текстуального мышления. Логика текста компаративно противопоставляется логике «социального» (М. Левинсон), т. е. логике контекста, которая и детерминирует текст в целом. Контекст для нового историзма есть образ реальности, следовательно, текст - сама реальность. В результате противопоставления текста и контекста, по замыслу нового историзма, формируется искомая модель внешней и внутренней, индивидуальной и социальной динамики исследуемого исторического периода, которую затем можно использовать для ре-интерпретации всего анализируемого объективного социально-исторического ансамбля. «Новый» историзм, таким образом, использует постструктуралистскую теорию для того, чтобы получить новый методологический подход к традиционному историческому понятию «контекстуализации». Но принцип нового трактования контекста остался в новом историзме не проясненным до конца. Остается ощущение «разлома» текста и необходимости найти новые связи, собирающие его воедино, т. е., не превращаясь в определенность, контекст не становится конструктивным. В этом отношении методологическое значение предложенного новым историзмом подхода к контексту разнородно. Во-первых, формируется возможность рационального и более тщательного изучения источников и в связи с этим укрепляются референтные схемы. Во-вторых, радикализуется критика контекстуализма. Ла Капра полагает, что контекст есть род текста и не может быть основой редукционистского прочтения текста, как это осуществляется в новом историзме. Наоборот, контекст провоцирует существование проблем, в чем-то аналогичных проблеме «текстуальности», а решение общей проблемы исторического понимания есть поле обсуждения взаимоотношений текста и целой цепи уместных контекстов. Такой компаративный подход создает единый «контекст», необходимый для спецификации любого отдельного контекста.
Ла Капра отрицает понятие контекста как синхронического целого, расположенного в определенном месте и времени. Он настаивает на «интерактивном контексте», т. е. преимущественном отношении «текст - читатель». Для Ла Капра очевидна сложность взаимодействия текста и его контекстов, и он видит основной вопрос в том, как именно текст приходит к соглашению со своим контекстом25. Ему ясно, что каузальные структуры не должны выстраиваться в направлении «контекст - текст», объект исторического исследования не помешается в контекст исторической работы. Как раз здесь уместно «интертекстуальное» прочтение, чуждое редукционистскому всеупрощению, конвергирующему контекст в доминантную структуру текста или наоборот26. Ла Капра предлагает, чтобы все источники текста были не просто «документированными элементами: документы (образы реальности) не должны быть просто «выпотрошены» в целях получения максимального объема полезной информации, они и без этого дают богатый урожай исторической интерпретации. Документы читаются и для отыскания «работоподобных» (worklike)27 элементов, например литературных текстов, служащих богатым материалом для исследования той исторической эпохи, отражением которой они являются. В этом случае, считает Ла Капра, интерпретация прошлого осуществляется не только текстом исторического нарратива и не только автором этого текста и его интенцией. Здесь связь «текст - автор» второстепенна, важнее интеллектуальные усилия самого читателя, процесс чтения текста. Данное утверждение Ла Капра целиком соответствует парадигмальной характеристике постнеоклассической философии, предполагающей полную интеллектуальную самостоятельность читателя, «пред-понимание» им осуществляемых автором текста операций, совпадение до некоторой степени авторского опыта понимания (исторического прошлого, например), способов его символизации и интерпретации с читательским. В этой связи Ла Капра не случайно обращается к идеям М. Бахтина, подчеркивая, что историки имеют диалоговое отношение с прошлым: ни историк, ни само прошлое не имеют абсолютной гегемонии в исторической работе, их соединяет только письмо читателя. Познание в истории осуществляется через постижение смыслов, т. е. через диалог текстов и читателя.
В целом именно Ла Капра наиболее полно выразил общую исследовательскую интенцию деконструктивистской философии истории США: язык гибок и летуч, он не просто зеркало реальности, он есть часть этой реальности. субъективация этика исторический деконструктивизм
Общее увлечение риторическим модусом текста исторического нарратива нередко провоцирует в новой северо-американ-ской философии истории конфликт между риторикой и референциальностью, риторикой и аргументативной поверхностью текста. За счет потери референциальности исчезает ощущение адекватности исторической реальности, и пределы текста нарратива трактуются как пределы самого исторического мира. Это происходит не потому, что новая философия истории США не хочет признавать существующие проблемы исторической репрезентации и интерпретации, но потому, что она предпочитает видеть эти проблемы как сущностно текстуальные или лингвистические и, как итог, осуществляет лингвистическое решение лингвистических же проблем, что с точки зрения исторической науки, имеющей собственный категориальный аппарат, безусловно, некорректно. Традиционная философия истории (критическая или «когерентная») базируется на совершенно определенном решении соотношения исторической реальности и нарративного текста о ней. Новая философия истории маргинизиро-вала проблему отношения между текстом и исторической реальностью, оставив только текст, обладающий необходимым количеством референциальных схем.
Этот текст лежит между «эмпирическими заявлениями и метафизикой»28 и претендует на статус собственно исторической реальности. Подобный пантекстуализм грозит свести всю новую философию истории к литературе, где теряется дистинкция нарратива литературного и исторического и вместе с этим «расплывается» специфика исторического знания. Постструктурализм в литературе провозгласил релятивную автономию значений культуры и экстраполировал этот тезис на историю. По мнению новой философии истории, осуществляемая ею текстуальная деконструкция a priori ведет к новой исторической реконструкции, к новой репрезентации и интерпретации фактов прошлого, даже если соотношение факта и вымысла в исторической работе будет не в пользу первого. Однако не следует забывать одно важное обстоятельство, а именно необходимость наличия в философско-исторических конструкциях эмпирических обобщений: философско-истори-ческое исследование не может состоять из одних абстракций, необходим возможный для теоретического знания выход на уровень действительной исторической реальности. Вот здесь новая философия истории США имеет существенный недостаток: она обладает прекрасным концептуальным построением эпистемологии и почти полным отсутствием верифицируемых эмпирических обобщений. Чрезмерное увлечение эстетикой, риторикой и философией языка уничтожает конкретный результат - исследование реальной истории. В этом отношении постструктуралистская и деконструктивистская философия истории США теряет императивно свойственную любой версии философии истории амбивалентность: синтез умозрения и эмпирии. Это вызывает сомнение в правомочности деконструктивистских процедур над историческим знанием. Именно поэтому многие историки США весьма настороженно относятся к постструктуралистским и деконструктивистским версиям философии истории. Самым распространенным мнением является следующее: «Истина для истории должна быть добыта интеграцией ее методов, ее философским альянсом с прагматизмом, но не с релятивизмом. Никто ведь всерьез не верит, что мы запечатаны в лингвистическом доме, даже если мы действительно в нем запечатаны»29.
Аннотация
1 Лиотар Ж.-Ф. Заметки о смыслах «пост»//Иностранная литература. 1994. № 1. С. 59.
2 См.: Силичев Д. А. Деррида: деконструкция или философия в стиле постмодерн // Философские науки. 1993. № 3.
3 Философия без оснований. Беседа с Ричардом Рорти/ДГогос. 1996. № 8. С. 143.
4 Деррида Ж. Позииии//Позииии. Киев, 1996. С. 104.
5 Есо U. La majtrise de Bartlies//Trad. M. Bouzaher//Magazine litteraire. № 314 (octobre). P. 41-45. (Цит. по книге: Козлов С. Умберто Эко в поисках границ/Новое литературное обозрение. 1996. № 2. С. 6).
6 См.: Деррида Ж. Позиции // Позиции. Киев, 1996. С. 104.
7 Там же. С. 105.
8 Риторика вообще включает в себя 5 частей: нахождение материала, расположение материала, словесное выражение материала (стилистика), запоминание, произнесение.
9 Ильин И. Постструктурализм. Деконструктивизм. Постмодернизм. М., 1996. С. 184.
10 См.: Ankersmit. F. The Real Effect in the Writing of History: the Dynamics of Historiographical topology. Amsterdam, 1987.
11 White H. Metahistory: The Historical Imagination in 19 Century. N. Y., 1973. P. 432.
12 Философия без оснований. Беседа с Ричардом Рорти//Логос. 1996. № 8. С. 142.
13 Wolf Kansteiner. Hyden White Critique of the Writing of History//History and Theory. Studies in the Philosophy of History. Wesleyan university. 1993. V. 32. P. 276.
14 См.: White H. The Poetics of Historical Interpretation: Disipline and De-Sublimation; Droysen's Historic: Historical Writing as a Bourgeouis Science//The Content of the Form: Narrative Discourse and Historical Representation. Baltimor, 1987.
15 Kloppenberg J. Deconstructive and Hermeutic Strategies for Intellectual History: the Recent Work of Domenic La Kapra and David Hollinger//Intellectual History Newletter. 1987. № 9. P. 7.
16 Hampton T. Writing of History: The Rhetoric of Exemplarity in Renaissance Literature. N. Y., 1996. P. 17.
17 См.: White H. The Content of the Form: Narrative Discourse and Historical Representation. Baitimor. 1987.
18 La Kapra D. History and Criticism. Ithasa. N. Y., 1985. P. 141.
19 La Карга D. Rethinking Intellectual History: Texts, Contexts, Language. Ithasa, 1983. P. 60.
20 Derrida J. Psyche: Inventions de L'autre. P., 1987. P. 74.
21 La Карга D. Rethinking Intellectual History: Texts. Contexts. Language. Ithasa, 1983. P. 68-69.
22 Дмитревская И. В. Текст как система: понимание, сложность, информативность. Иваново, 1985. С. 26.
23 Dubrow H., Strier R. The Historical Renaissance, New Essays on Tudor and Stuart Literary Culture. N. Y., 1989. P. 4.
24 Helgerson R. Barbarous Tongues: the Ideology of Poetic Form in Renaissance England//Dubrow H., Strier R. The Historical Renaissance; New Essays on Tudor and Stuart Literary Culture. N. Y., 1989. P. 278.
25 См.: La Карга D. History and Criticism, fthasa. N. Y., 1985.
26 Там же. С. 141.
27 La Карга D. Rethinking Intellectual History: Texts, Contexts, Language. Ithasa, 1983. P. 29-30.
28 Walsh W. Metaphysics. L., 1963. P. 48.
29 Parner Nancy. Making Uplost Time: Writing on the Writing of History // Speculum. 1986. V. 61. P. 95.