Уайт поддержал идею Поля де Мэна о риторическом характере литературного языка и распространении принципа риторики на язык философии и истории. В целом замысел Хайдена Уайта таков: он предложил трактовать работу историка как процесс развертывания вербальных структур сознания в форме нарративного дискурса. Уайт идентифицировал эстетику, этику и эпистемологию в историографической работе и попытался проникнуть, туда, где эти синтезированные операции имеют импликативы и практическое применение. Не будучи сторонником объяснительной парадигмы в историописании (Гемпель - Нагель - Поппер - Дрей - Вригт и др.), так как она «скользит» по поверхности текста, не проникая в его суть, Уайт, тем не менее, выделил три возможные стратегии исторического объяснения как интерпретационные средства анализа: через формальный аргумент, через сюжетный аргумент, через идеологическую импликацию. Внутри каждой стратегии он, в свою очередь, выделил четыре возможных способа (архетипа) артикуляции фактов, с помощью которых (архетипов) историк может извлечь «объяснительный эффект» особого рода. Собственно говоря, это есть основные концепции объяснительной стратегии.
Формальный аргумент: формизм, органицизм, механицизм, контекстуализм.
Сюжетный аргумент: романс, комедия, трагедия, сатира.
Идеологический аргумент: анархизм, консерватизм, радикализм, либерализм.
Специфические комбинации этих архетипов порождают особый историографический стиль историка или философа истории. Под историографическим стилем Уайт понимает специфическую комбинацию типов жанровости, объяснения и идеологической импликации. С тем чтобы соотнести эти способы объяснения друг с другом в русле единой традиции исторического мышления, Уайт постулировал существование особого, глубинного уровня сознания, на котором историки выбирают наиболее продуктивные в данный момент концепции объяснительной стратегии. Акт выбора есть исключительно сущностный поэтический акт, в котором историк предварительно обозначает (prefigures) поле исторического анализа и конституирует его как полигон, на котором через свою специфическую теорию объясняет, «что действительно произошло». Уайт выделил четыре возможных типа такого акта и, следуя традиции Дж. Вико и релевантным подходам лингвистики к исследованию фигур речи, назвал эти типы пре-фигурации «тропами поэтического языка»: метафора, метонимия, синекдоха, ирония. Эти тропы, считает X. Уайт, одновременно являются основными типами исторического мышления и базовыми категориями рефлексии вообще, на основе которых в дальнейшем формируется концептуальный уровень исторической репрезентации. Главная задача философа истории - через исследование указанных тропов установить уникальные поэтические элементы в историографии и философии истории прошлого и настоящего. Именно эти тропы руководят работой историка от начального исследования до финального текста. Пре-фигурация, таким образом, есть особая тропологическая стратегия. Доминирующий тропологический способ анализа и обслуживающий его лингвистический протокол создают неустранимый «метаисторический» базис любого исторического сознания и исторической работы. Определенный троп имплицитно всегда содержится в сознании историка или философа и определяет их работу.
Созданная Уайтом решетка из 16 позиций 4 уровней достаточна, по его мнению, для того, чтобы «схватить» сущностные атрибуты любого философско-исторического исследования в любом его индивидуальном стиле. Более того, Уайт использует эту решетку для исследования эволюции историографического стиля вообще - от Гегеля, Мишле, Ранке, Токвиля и Буркхарда до Маркса, Ницше и Кроче. По мнению Уайта, наиболее интересно наблюдать изменения в историографическом стиле Мишле - Буркхарда и в философско-исторических размышлениях Маркса - Кроче. Отношения между расходящимися объяснительными стратегиями и, следовательно, различными концептами реальности порождают массу важных теоретических проблем и интересных методологических подходов11.
Философия истории и историческая наука, таким образом, должны строиться на категориях этики и эстетики, в гораздо меньшей степени эпистемологии, которая в современной философии истории, по мнению Уайта, вообще не определена и ее вариативные модели размножаются в дурную бесконечность. Важно также всегда иметь в виду, что философия истории широко корреспондирует с лингвистическими протоколами. В целом, как убежден Уайт, философия истории генерирует большое разнообразие взаимно исключающих исторических расчетов, которые возникают прямо из метаисторической перспективы. Нет пределов и ограничений, содержащихся в исторических документах (легендах, хрониках, летописях и пр.), которые могли бы сократить интерпретативный выбор историков, необходимый для проникновения в прошлое или понимания настоящего. Любой обнаруженный подобны предел есть предел структуралистский, а следовательно эвристический. Этим тезисом Уайт утвердил в истории в философии истории релятивизм. По его мнению, конкурирующие отношения между различными моделями исторической репрезентации подтверждают несомненность не-научной или прото-научной природы истории как особой познавательной дисциплины. Часто говорят, пишет Уайт, что история есть смесь науки (например, аналитическая философия истории) и искусства. Возможно, это и так. Но искусства в истории явно недостаточно, а ведь еще Риккерт, Шпенглер и Ницше доказали, что работа историка с неизбежностью имеет поэтическую природу, да и теория пре-фигурации самого Уайта показывает это со всей основательностью.
С Хайденом Уайтом абсолютно согласен Ричард Рорти. Философия, по его мнению, есть одна из многих литературных традиций, и это утверждение, как он считает, - общее место в современном гуманитарном знании. Рорти полагает, что в принципе нет критериев, отделяющих философию от литературы. «Есть множество пограничных случаев, книг, которые можно назвать литературными, а можно и философскими. В различении между философией и литературой по-настоящему нуждаются только библиотекари да чиновники от образования»12. Философы истории и историки могут передумать их теоретический выбор в свете новых политических или эстетико-этических обстоятельств и, возможно, преодолеть ограничения иронического тропа, доминирующего, считает Уайт, в философии истории XX века. Он доказывает свою правоту подчеркиванием стабильных структур человеческого сознания, которые предполагают возможность развития постоянного и надежного представления не о реальности как таковой, но о видении человеком этой реальности. Уайт относит свои категории исторического сознания к фрейдовским идеям о сущности сновидений и к трансформационным паттернам теории схематического мышления Ж. Пиаже. Уайт увлечен идеей возвышения его теории тропологии к уровню онтогенетических категорий, которые отражаются в структуре языка, что открывает прямой путь в область феноменологических исследований. Но как раз последнего Уайту и не надо. Он хочет, чтобы гомология «тропология - онтогенез» понималась только как конвенция в дискурсе о сознании.
Общее заключение из исследований Уайта в работе «Метаистория» сводится к следующим основным положениям: нет истории в собственном смысле слова, которая одновременно не была бы философией истории; все возможные модели историографии есть одновременно возможные модели спекулятивной философии; указанные модели в действительности есть формы поэтических инсайтов, которые всегда неосознанно предшествуют теме философско-исторического исследования и определяют стратегию исторического объяснения; отсюда нет аподик-тичных, неоспоримых теоретических оснований провозглашать превосходство одной из указанных моделей над другой как наиболее реалистичной; требование сциентизации философии истории есть лишь декларация, в определенной мере необходимая для уточнения модальности исторической концептуализации, но корни последней в конечном счете находятся в этике и эстетике. В результате всех изложенных соображений Уайт утверждает, что философы и историки соглашаются выбирать релевантные интерпретационные стратегии на основе подходов этики и эстетики, но не эпистемологии. В действительности Уайт рассуждает как эпистемолог и методолог философии истории, и суть его рассуждений соответствует эпистемологическим подходам американского прагматизма.
Последний, утверждая онтологическую неразрывность науки и искусства (религии, политики), нередко подчинял логику этике и эстетике (Пирс, Дьюи) и одновременно активно обсуждал методологические проблемы разных научных дисциплин. Очевидная постструктуралистская «эсгетизированность» философского дискурса Уайта и его участие в дискуссии о роли и значении объяснительной (наука) и интерпретационной (искусство) парадигм в историографии безошибочно указывают на его, возможно, невольное, но вполне объяснимое тяготение к традиции философской рефлексии, реализуемой американским прагматизмом. Данное обстоятельство не противоречит постструктуралистским симпатиям Уайта, с очевидностью проявляющимся в его эпистемологическом релятивизме. Последний, по мнению ряда американских исследователей, «разрушает философию истории и историю. Уайт старается порвать любую связь между реальностью прошлых событий и их семантикой в историографии. Метаистория расшатывает устойчивое положение вещей в историческом дискурсе», - пишет, например, Вольф Канстейнер13, и в определенной мере с ним можно согласиться.
В поздних работах Уайт, учитывая в определенной мере высказываемые претензии, постулирует существование своего рода «ничейной земли» между позицией «нормальной» истории и более радикальными представлениями о ней, выполненными в парадигме постструктурализма. Указанный постулат есть особая эпистемологическая позиция, которая, по замыслу ее автора, должна соединять дихотомию доказательства и пре-фигурации, факта и вымысла. Эта позиция предполагает, что верифицируемые исторические данные могут сопротивляться приданной им действительностью форме и требовать иной, своей тропологической структуры. Уайт полагает, что репрезентационная решетка одновременно накидывается и обосновывается самими историческими летописями, и это обстоятельство требует от историка необходимости придерживаться правил очевидности, но одновременно учитывать любые метаморфозы, тропы, которые могли бы помочь достаточно точно отразить факт.
В эссе «Поэтика исторической репрезентации: дисциплина и де-сублимация» и «История Дройзена: историописание как буржуазная наука»14 Уайт, развивая далее свои предыдущие тезисы, формулирует наиболее радикальную критику исторического дискурса. Он описывает присущий, по его мнению, истории консерватизм, а историографию трактует как имеющую одновременно эмпирическую и спекулятивную природу. Историография конституирует свой предмет в специфической моральной и политической парадигме, обязанной предположительно промежуточному положению историографии между областями возможного (наука) и воображаемого (искусство и литература). В последней история имеет дело не с очевидностью, а с вероятностью, которая есть результат, с одной стороны, конфликта между структурами социального напряжения, выраженными в общей символической структуре данного общества, а с другой - существования воображаемого, обретшего бытие благодаря либидо и релевантным инстинктам людей. Поэтому, считает Уайт, вероятность в некотором смысле более реальна для человека, чем правда науки. Вероятность соткана из желаний человека, подкрепленных значимым социальным контекстом, и предлагает компромиссы разного рода, позволяющие спасти ориентацию и положение (positioning) человека в мире и обществе. Нетрудно заметить в этих рассуждениях влияние идей неофрейдизма, чрезвычайно популярного в США сегодня, ряда программных тезисов об исторической ментальности школы Анналов, а также соображений Питера Уинча о значимости и ведущей роли социального контекста в социальных и философско-исторических исследованиях.
В последние годы Уайт занимается проблемами исторического нарратива и мерой его соотносимости с нарративом литературным и литературным критицизмом. По Уайту, исторический нарратив есть устный вымысел, содержание которого настолько же выдуманно, насколько существует на самом деле, и форма которого имеет гораздо больше общего с его литературным двойником, чем с чем-то подобным в науке.
Последователи и сторонники идей Уайта, философы и историки X. Келлнер, С. Банн, Л. Госсман и др. предлагают новые подходы к исследованию проблем философии истории. Обратим внимание на Д. Ла Каира - второго после Уайта крупнейшего философа истории США, работающего в постструктуралистской парадигме.
Его называют в философии истории США «спикером деконструктивистского подхода, делающего историописание невозможным»15. Если Деррида утверждал, что без текста нет истории, то Ла Капра убежден, что ничего нет и в самом тексте. Ла Капра облюбовал «экспериментальную гиперболическую» модель историографического дискурса в целях максимально ясной репрезентации своей позиции и максимально полного творческого самовыражения. Он бесконечно цитирует Деррида и утверждает, что если кто-то не принимает позиции Деррида, то значит он просто ее не понимает, но если понимает, то волей-неволей принимает. Как заметил Тимоти Хэмптотн, «в языке, изъятом у Деррида и натурализованном в историческом самосознании Ла Капрой, совершился маккиавелев подход к истории, где «различие уничтожает повторение»16. Ла Капра сконцентрирован на исследовании всего «спектра текстуалистского империализма или пантекстуализма» и утверждает, что если абсолютизирована сама идея текста, все попытки дать некую истинную и адекватную интерпретацию истории отклоняются или по крайней мере откладываются. Ла Капра жестко отказывается признать знаменитый афоризм Деррида «il n'y apos de horse texte» - «нет ничего вне текста» - как приглашение «в интертекстуальный нарциссизм» или признание свободной игры освобожденных значений.
Эта фраза Деррида, как и заявление Барта «Le fait n'a Jamais gu'une existence linguistigue» - «факт - это всегда не более, чем языковое существование», которое Уайт использовал как эпиграф к своей работе «Содержание формы»17, по мнению Ла Капра, есть гипербола, экстравагантное преувеличение, создающее стойкое, обманчивое впечатление для риторического эффекта. Ла Капра пытается «сбросить» семиотический редукционизм, ассоциирующийся с пантекстуализмом. Он осуждает «творческое неправильное истолковывание» (creative misreading), где объявляется законной односторонняя субъективная агрессия автора в интерпретации текста. Ее виртуозное осуществление, считает Ла Капра, есть лицензия на редукцию текста к немногим более, чем трамплину к чьим-то собственным творческим достижениям или к успеху политических действий. Прошлое имеет собственные голоса, и это должно быть уважаемо, особенно если эти голоса сопротивляются тем значениям, которые им пытаются придать. Эти размышления Ла Капра приводят его к двум существенным результатам. Во-первых, он отходит немного в сторону от философской традиции - французского постструктурализма, во-вторых, приходит к новой редакции роли исторического нарратива в интерпретации истории.
В отношении первого Ла Капра критикует позицию П. де Мэна, соответственно которой риторика сначала объявляется существеннейшей составной частью всякой литературной и исторической работы, а затем редуцируется на уровень сложной тропологической техники. Ла Капра не желает, как он говорит, «потворствовать» болезненному наслаждению апориями/ в современной интеллектуальной жизни и позволять свободно выравнивать политический радикализм и формальный интеллектуальный инновационизм под любой их маской и при любых условиях. Именно эти характеристики присущи, считает Ла Капра, современной французской философии постструктурализма и литературному критицизму Ж.-Ф. Лио-гара, Ю. Кристевой, Р. Барта. «Очарование дискурсивных тупиков и странного интереса к случайным тенденциям угрожает идентификации контрольных ограничений историографического мастерства и разрушает любую концепцию критической рациональности»18. Ла Капра связывает крайности деконструктивизма с идеями П. де Мэна, М. Фуко, Ф. Лакана, Р. Барта - практически со всеми маститыми постструктуралистами, кроме Деррида. Следуя «перегруженной самонадеянностью тропой», они, по мнению Ла Капра, опустили сущностную идею деконструктивизма в «универсальный растворитель», и им требуется время для того, чтобы быть готовыми соперничать с Деррида, и поэтому предложенный ими тип деконструктивистского дискурса «по необходимости» обречен на саморазрушение. Разделяя общую интенцию постмодернистского дискурса, Ла Капра, тем не менее, верит в рациональность историографии, в референциальный детерминизм и акцентирует в связи с этим внимание на категориях единства, порядка, тождества, понимаемых не как диалектические, а как этические, и на силах, эти категории оспаривающих. Последние в концепции П. де Мэна и французских постструктуралистов, считает Ла Капра, есть простое голое отрицание «в бессмысленном антиномическом празднике хаоса и расчленения»19.