Тем не менее, социальное пространство Фауста все-таки не полностью замкнуто: в кабинете появляется исполнительный ученый слуга Вагнер, которому перепадают крохи знания хозяина: в диалоге со школярами он демонстрирует навыки диспута, а затем вызывает бесов Балиола и Белчера, чтобы устрашить шута и заставить его служить себе. Эпизоды с шутом и Вагнером, Ральфом (Dick) и Робином в папском и императорском дворцах пародийно показывают, как тайное знание проникает за пределы кабинетов в университетское и профанное пространство. Приобретенная Фаустом слава мага привлекает любопытных от императора Священной Римской империи и герцогов до школяров, слуг и мошенников.
Амбиции новоиспеченных магов-профанов коррелируют со средневековой социальной иерархией: шута привлекает возможность вызывать бесов и обещание Вагнера научить его превращаться в собаку, кошку, мышь или крысу; Робин и Ральф (Dick) используют похищенную ими магическую книжку Фауста, чтобы бездельничать, мошенничать, не платить за вино и безнаказанно воровать; вызванный ими раздосадованный Фауст превращает их в обезьяну и собаку. Да и сам Фауст в сцене с лошадиным барышником использует свое искусство для обмана. Мы также видим новых коллег доктора -- Корнелия и Вальдеса, которых Фауст называет «друзьями». Как свидетельствует последующий диалог студентов, узнавших об их визите в Фаусту, они уже приобрели в университете сомнительную репутацию магов. Корнелий и Вальдес не относятся к пространству университетской учености, поскольку именно они являются носителями «практической магии» и «тайных искусств» (“to practice magic and concealed arts”; ibid.: 212), которыми, как оказывается, убеждали заняться Фауста ранее.
В пьесе не показано, откуда Фауст имеет представление о знаменитых оккультистах и магии, но можно сделать предположение, что коммуникация между учеными, не имевшими возможности получить это знание в университете или в печатных изданиях, осуществлялась посредством так называемой «Республики письма» («Республики учености» или «Невидимого колледжа»). Понятие «Республика письма» исследователи вначале распространяли только на XVII-XVIII вв., но сейчас истоки этого явления, объединявшего интеллектуалов вне национальных границ, находят уже в XV в. (Lux, Cook, 1998; Mayhew, 2004). Этот феномен, основанный на специфическом способе коммуникации между учеными, способствовал обмену информацией, своими достижениями, найденными текстами, а также созданию научных институций типа академий, альтернативных средневековым университетами. Республика письма при неразвитости необходимых средств коммуникации в Англии и Европе позволяла гуманистам и ученым осуществлять общение на научные темы, в том числе и на те, которые имели статус сомнительных и маргинальных в то время.
Корнелий и Вальдес поддерживают решение Фауста и предлагают свою помощь в освоении магии, поскольку в режиме такого закрытого знания как оккультная философия, магия, алхимия, каббала и т. п. текст не только не дает полной информации, но и еще зашифрован; кроме того, практический аспект магии предполагает непосредственную передачу опыта при ее практическом применении:
And make me blest with your sage conference.
Valdes, sweet Valdes, and Cornelius,
Know that your words have won me at the last
To practise magic and concealed arts:
Yet not your words only, but mine own fantasy
That will receive no object; for my head.
<...>
Will be as cunning as Agrippa was,
Whose shadow made all Europe honour him Корнелий мой и милый Вальдес, жду вас! / Узнайте же, что вашими словами / Я побеж-ден и, наконец, решился / Наукою таинственной заняться. / Постылы мне обманы филосо-фий; / Для мелких душ -- и знахарство, и право, / Лишь магия одна меня пленяет! <.. .> Я стану всех мудрей, как встарь Агриппа, / Чью даже тень по всей Европе чтили (Марло, 2019: 76)..
(Marlowe, 2000: 212-213)
Это сотрудничество взаимовыгодно, поскольку Корнелий и Вальдес занимаются практической магией, а им нужен “wit” (остроумие / остромыс- лие) Фауста, чтобы достичь искомого могущества: “Faustus, these books, thy wit, and our experience, / Shall make all nations to canonise us. / As Indian Moors obey their Spanish lords, / So shall the spirits of every element / Be always serviceable to us three...” (ibid.: 213) Твой, Фауст, ум, наш опыт, эти книги / Молиться нам заставят все народы! / Как дикари индейские испанцам, / Так будут нам покорствовать все силы (там же).. Именно остроумие Фауста, которое он отточил занятиями схоластикой и на теологических диспутах, искушает и направляет его в новую и опасную, в контексте данной пьесы, область знания.
Корнелий и Вальдес стремятся опереться в своих магических занятиях на остроумие Фауста, поскольку остроумие с помощью воображения предполагает некий мыслительный вираж, который стремится восстановить целостную картину мира, связать физический мир, данный в чувственном восприятии, с метафизическим, доступным для интеллектуального познания (Лисо- вич, 2019: 69). Мефистофель, также зная об интенциях Фауста и его достижениях, коварно предлагает ему: “And I will be thy slave, and wait on thee, / And give thee more than thou hast wit to ask” (Marlowe, 2000: 221) Я буду раб тебе, слуга послушный, / И дам тебе с лихвой, чего попросишь! (там же: 89)..
Корнелий, убеждая Фауста принять решение, апеллирует к освоенному им своду знаний, который полезен для занятий магией, но не входит в корпус свободных искусств средневекового университета: “The miracles that magic will perform / Will make thee vow to study nothing else. / He that is grounded in astrology, / Enrich'd with tongues, well seen in minerals, / Hath all the principles magic doth require.” (ibid.: 213) Те чудеса, что магия свершает, / Увидевши, ты клятву принесешь / Не изучать других наук отныне. / Тот, кто знаком с учением о звездах, / Обогащен познаньем языков / И вы-учил все свойства минералов, / Все принципы тот магии освоил (Марло, 2019: 77).. Когда Фауст заключает контракт с Мефистофелем, и он вступает в силу, ученый просит его о книгах, где бы содержались нужные ему сведения о создателе Вселенной, структуре пространства макромира и принципах движения звезд, планет и т. п. Примечательно, что
Фауст не задает вопросов, уточняющих модель Вселенной, также и Мефистофель, описывая ее, не показывает -- гелиоцентрична или геоцентрична она. Мефистофель описывает только то, что соответствует и птолемеевской и коперниканской моделям, причем, приводятся факты и их традиционные интерпретации, известные Фаусту и любому астроному того времени.
Фауст постоянно обращается к тем областям знания, в которых работали гуманисты, математики, астрономы и естествоиспытатели эпохи раннего Нового времени: филология (изучение древних и современных языков), астрология и астрономия, геология, алхимия и ботаника, а также практики, основанные на получение знания при помощи опыта и наблюдения, которые в данном контексте также отнесены к магии. Это неудивительно, поскольку наука долгое время существовала в пространстве между зрелищем и производством теорий, и даже публичные опыты часто не были полностью открыты для зрителей, поскольку демонстраторы могли скрывать от них сам принцип действия, манипулировать публикой, демонстрировать только видимые эффекты, чудеса и тайны природы.
Пространство пьесы постоянно расширяется, и на сцене появляются так называемые «школяры» (scholars). В данном контексте слово “scholar” несет современное Марло словоупотребление, этим словом в XVI в. обозначали университетских ученых-схоластов, приверженцев Аристотеля, в отличие от гуманистов, виртуозов и магов, чей круг чтения и изыскания выходили за пределы университетского корпуса знания. Для ученых нового типа, исследовавших природу при помощи эксперимента, наблюдения и измерения, не было единого наименования. Так Л. М. Косарева пишет, что «те, кто закладывал основы науки Нового времени, сами называли себя “виртуозами”, “натуралистами”, “натурфилософами”, “энтузиастами экспериментальной философии”» (Косарева, 1989: 3).
Фауст в пьесе К. Марло называет себя «школяром» (“scholar”), ученым мужем (“learned man”), магом (“magician”) и «артизантом» -- артистом, т. е. занимающимся свободными искусствами (см. подробнее о свободных искусствах: Лисович, 2016): “Is promis'd to the studious artisan!” (Marlowe, 2000: 211). В XVI-XVII вв. преобладали художники-универсалы, которые предпочитали называть себя «виртуозами». К виртуозам в равной степени причисляли себя Ф. Петрарка, Н. Кузанский, Леонардо да Винчи, Микеланджело, Н. Макиавелли, Л. Валла, Ф. Сидни, Дж. Бруно, Ф. Бэкон и др. Термин «ученый» (“scientist”) в английском языке утвердился за исследователями в области точных и естественнонаучных дисциплин только с середины XIX в. и до сих пор сохраняет это словоупотребление, “scholar” же обозначает того, кто занимается гуманитарными науками.
Хор в прологе и сам Фауст говорит о том, что он достиг вершин в изучении Аристотеля, логики и теологии, искусен в ведении диспутов, что было основой схоластики. В финале «школяры», нашедшие его растерзанное тело, также признают, что Фауст был “scholar” в “our German schools”, как и они, поэтому он будет похоронен университетом:
Well, gentlemen, though Faustus' end be such
As every Christian heart laments to think on,
Yet, for he was a scholar once admir'd
For wondrous knowledge in our German schools,
We'll give his mangled limbs due burial;
And all the students, cloth'd in mourning black,
Shall wait upon his heavy funeral Ну, господа, хоть этакую смерть / Христианину жутко и представить, / Но все ж он был ученый, и за мудрость / В немецких школах восхищались им. / Останки мы, как должно, похороним, / И Фауста в последний путь проводят / На этом безотрадном погребенье, / Все в трауре, его ученики (Марло, 2019: 159)..
(ibid.: 269)
В русском переводе Н. Н. Амосовой и Е. Н. Бируковой слово “scholar” переведено как «студент», но в данном контексте точнее будет перевести как «ученый», поскольку слово “student” также встречается в тексте. Оно вошло в английский язык позднее, в XIV в.: students (от лат. “studiosus”) -- «преданный наукам, пытливый, любознательный, учащийся, изучающий». Контекст словоупотребления показывает, что это слово используется в значении, более близком к современному, -- «те, кто обучается в университете». Оно указывает также на их неопытность, на то, что человек находится в процессе обучения: Фауст обещает студентов школ нарядить в шелка; а в финале студенты (students), одетые в траурную одежду будут хоронить его как «ученого» (scholar).
Кроме того, Фауст вспоминает о себе, как о “student”, который прожил в Виттенберге 30 лет и читал книги Though my heart pant and quiver to remember that I have been a student here these thirty years, O would I had never seen Wittenberg, never read book! (Marlowe, 2000: 264). В рус. пер.: «Хоть сердце мое трепещет и рвется при воспоминании о том, что долгих тридцать лет я занимался здесь учеными трудами, но лучше бы мне никогда не видеть Виттенберга, никогда не читать книг!» (Марло, 2019: 152).. Хронология пьесы позволяет трактовать эту цифру двояко: возможно, Фауст шесть лет учился и преподавал в Виттенберге, освоив весь корпус университетского знания от Аристотеля до Галена; затем 24 года, согласно контракту с Люцифером, обучался магии и практиковал ее. Либо 30 лет провел в Виттенберге, штудируя книги, от которых он отрекается в начале пьесы, а затем обратился к магическим книгам и практической магии, которой занимался 24 года. Соответственно, время его студенчества -- это время обучения по книгам университетского корпуса и магии. Интересно, что Фауст не теряет связь с университетом окончательно: он все также живет в Виттенберге, к нему приходят коллеги-scholars, интересуются его занятиями и воспринимают его как члена своей корпорации; но Люцифера и его свиту видит только Фауст благодаря подписанному контракту.
В тексте пьесы не всегда понятно, одни и те же “scholars” появляются перед нами на протяжении 24-х лет, поскольку их реакции на происходящее с Фаустом весьма различны. Узнав от Вагнера о его общении с Корнелием и Вальдесом, “scholars” обеспокоены занятиями Фауста и, ведомые заботой о нем, направляются к ректору, чтобы оповестить его о новом опасном увлечении доктора. Затем мы встречаем любопытных «школяров», которые просят Фауста, освоившего искусство некромантии, показать им прекраснейшую из женщин -- Елену Троянскую11. Здесь и Фауста и “scholars” объединяет грех сладострастия и любовь к античности (возможно, аллюзия на гуманистов и современное искусство), что создает двойное искушение для христианина, а демонстрация Фауста приводит их в восторг и они признают ее красивейшей.
В финале пьесы мы видим других “scholars”, которые пекутся о здоровье Фауста, но они, похоже, не имеют представления о его занятиях, в отличие от предыдущих «школяров», связывая его состояние с меланхолией, порожденной одиночеством. Причем, один из них некогда жил с Фаустом: “Faustus. Ah, my sweet chamber-fellow, had I lived with thee, then had I lived still! but now must die eternally” 1 scholar. Master Doctor Faustus, since our conference about fair ladies, which was the beau- tifulest in all the world, we have determined with ourselves that Helen of Greece was the admi- rablest lady that ever lived: therefore, Master Doctor, if you will do us so much favour as to let us see that peerless dame of Greece, whom all the world admires for majesty, we should think ourselves much beholding unto you (Marlowe, 2000: 260). В рус. пер.: 1-й студент. Господин доктор Фауст, обсудив вопрос о том, которая из женщин была красивее всех в мире, мы порешили, что прекраснейшей женщиной, когда-либо жившей на свете, была Елена Гре-ческая. А потому, господин доктор, мы сочли бы себя глубоко вам обязанными, если бы вы сделали милость и показали нам эту несравненную греческую жену, величием которой восхищается весь мир (Марло, 2019: 146). Фауст. Ах, дорогой сосед, я был бы рад / Спастись с тобой, но нет пути назад (там же: 152). (ibid.: 264).
А когда доктор раскрывает им истинные причины своего недуга -- контракт с дьяволом, они дают ему благопристойные советы: обратится к Писанию, священнику и предлагают свою молитвенную помощь во искупление. Они явно не похожи на первых «школяров», заподозривших Фауста в занятии магией, или на вторых школяров, которые принимали участие в некромантических демонстрациях Елены. Пребывание в доме Фауста может стоить им вечной жизни, и они, страшась, покидают его:
Faustus. God forbade it, indeed; but Faustus hath done it: for the vain pleasure of four-and-twenty years hath Faustus lost eternal joy and felicity. I writ them a bill with mine own blood: the date is expired; this is the time, and he will fetch me.