Таким образом, языковая ассимиляция открывала социальный лифт для всех, кто овладел эстонским литературным языком (прежде всего для сету). Следствием стало формирование собственной интеллигенции в Печорах и отток населения во внутренние уезды Эстонии. Тем не менее, основная масса крестьян продолжала придерживаться сетуского говора в быту и хозяйственных операциях на территории Печорского уезда.
Русским в Эстонии, в соответствии с законом 1925 г., предоставлялось право культурной автономии. Однако из всего спектра прав русские Печорского района пользовались только правом получать начальное и среднее образование и отправлять религиозный культ на русском языке [Экспедиционный отчет... 1997, с. 8]. Среди русских встречались знающие как эстонский литературный язык, так и сетуский говор, что подтверждается материалами Маркуса [Markus 1938]. Латвийское правительство пошло еще дальше, объявив русских восточных уездов русскоязычными латышами и переименовав Абренский уезд в Яунтлатгальский (т. е. Ново-Латгальский) [Эстония и Россия. 1998, с. 48-56].
Важным аспектом национальной политики стали аграрные реформы в Эстонии и Латвии начала 1920-х годов (в Латвии - также повторной реформы середины 1930-х годов). Деревенская система с земельными переделами и помещичьими угодьями была разрушена. За образец была принята хуторская модель, характерная для Эстонии и западных и центральных областей Латвии, которая предусматривала формальный центр поселения, представлявшего собой сумму разбросанных по частновладельческим участкам отдельных усадеб. Такая модель в большей степени выполняла функции привития ценностей аграрного прибалтийского общества, чем даже языковая и образовательная политика [Новожилов 2003]. В повседневной жизни к сету, не стремившимся эстонизироваться, относились весьма высокомерно. В науке они по-прежнему оценивались как архаическая группа эстонского народа, которая очень интересна для исследователей, но стремительно сокращается, что соответствует общим цивилизационным процессам.
Общий итог развития псково-печорской этнолокальной группы в 1920-1930-е годы таков: с одной стороны, активная ассимиляция эстонцами сету приводила к разрыву этнокультурного пространства - у эстоноязычного населения были свои школы, приходы, литература и средства массовой информации, хуторская же изоляция углубляла разрыв традиционных хозяйственно-культурных коммуникаций; с другой стороны, под влиянием национальной политики эстонского и латвийского правительств начинается формирование специфической группы русского населения в приграничной зоне и Эстонии, и Латвии (граница между ними была легко преодолима), этнокультурным ориентиром для которой служит Псково-Печерский монастырь.
В 1944 г. была проведена новая лимитация границы, в состав РСФСР были возвращены территории, отошедшие в 1920 г. к Латвии (все) и Эстонии (все в пределах Ленинградской области, исключая 440 кв. км в пределах Печорского района Псковской области). Это исключение составили 4 сельсовета, населенных преимущественно сету, определявшимися в согласительных документах как эстонцы [Акты согласительной комиссии.]. Принципы разделения обоснованы Согласительной комиссией, в которую входили в том числе и ученые-этнографы. Эти принципы были изложены позже в научных трудах [Кушнер (Кнышев) 1951]. Для более быстрого включения возвращенных территорий в ритм советской жизни сюда были направлены специалисты из внутренних районов Псковской области. Их приток быстро изменил этнокультурную ситуацию. Показательно, что особая социальная и экономическая политика в отношении вновь присоединенных прибалтийских территорий (широкое кредитование, ограниченное налогообложение, социальнокультурное строительство и т. д.) не распространялась на воссоединенные приграничные районы Псковщины Так, решением Исполнительного комитета Псковского областного Совета депутатов трудящихся от 10 апреля 1950 г. предлагалось в Печорском, Качановском и Пыталовском районах "утвердить нормы доходности по полеводству и животноводству до уровня действующих норм в РСФСР", а не на уровне, устанавливаемом Постановлением СМ СССР от 17 августа 1947 г. № 2874 "О сельскохозяйственном налоге в Литовской, Латвийской и Эстонской ССР" [О сельскохозяйственном налоге...].. Наоборот, по отношению к территориям, вошедшим в состав Пылваского района Эстонской ССР, все указанные льготы сохранялись, что создавало известное экономическое неравноправие между жителями некогда единых приходов.
Однако в плане национальной политики особых различий не наблюдалось, что опять же отражало отношение к сету как к эстонцам - титульной нации союзной республики. И в РСФСР, и в ЭССР они фиксировались во всех документах: паспортах, книгах отделов ЗАГС, похозяйственных книгах как эстонцы. В Печорах на базе эстонской гимназии была сформирована средняя образовательная национальная школа с преподаванием предметов на эстонском языке. Сохранялось два эстонских православных прихода в Печорах и Малах. На территории Эстонии между сетуским населением и эстонцами-лютеранами никаких отличий не делалось. Для русских же были созданы начальные русские школы. Дальнейшее образование можно было продолжить в соседнем Печорском районе [Полевые материалы автора 2002 г.].
Оценка сету в науке в 1950-1970-е годы усложняется. Появляются две крайние точки зрения: 1) сету - субэтнос эстонского народа, с соответствующими принятыми в советской этнографии характеристиками - диалектом, групповым самосознанием, обособленной территорией, специфической культурой [Рихтер 1979]; 2) сету - оригинальная в этническом отношении группа, хотя и представляющая собой потомков эстонских переселенцев в Псково-Печерский край, выработавшая специфический говор в результате изоляции и небольшого русского влияния [Ма- giste 1957]. Кроме того, высказано большое количество промежуточных версий.
Реалии развития общества по обе стороны политически формальной границы разительно отличались от этих оценок. Основные процессы мы можем реконструировать на основе полевых исследований 1970-2000-х годов, в том числе и собственных (обзор публикаций см. [Засецкая 1999]). Определяющим фактором стала неблагоприятная экономическая ситуация. В 1950-1980-е годы пограничье с союзными республиками РСФСР и Эстонской ССР превратилось в глубокую экономическую и политическую внутреннюю периферию. Большинство сету Печорского района выезжали в Эстонию по причине более высокого жизненного уровня в прибалтийских республиках Союза. В зависимости от уровня образования и социальных ожиданий это мог быть переезд в эстонский колхоз, поступление в среднее профессиональное или высшее учебное заведение с последующей работой во внутренних районах Эстонской республики. Надо сказать, что часть сету, ориентированная на социальную мобильность (неформально ограниченную для них в Эстонии), предпочитала выезд в Псков и Санкт-Петербург. Сету, оказавшиеся на территории Эстонии, достаточно быстро воспринимали разговорный эстонский, жизненную модель и стереотип поведения эстонцев, к чему были подготовлены школьным образованием и пропагандой североевропейского стандарта жизненного комфорта.
Иначе обстояло дело с русскими. Во-первых, общность русского населения собственно Псково-Печерского края и территорий к югу от него, попавших в состав Эстонии и Латвии в результате волюнтаристского решения, исчезла. На смену горизонтальным связям населения и ориентации на Псково-Печерский монастырь пришла вертикальная модель "райцентр (Печоры, Пыталово) - областной центр (Псков) - региональный центр (Ленинград)". Началась и частичная замена русского населения. На смену уезжавшим учиться в крупные города в изучаемое нами приграничье приезжали специалисты (в области сельского хозяйства, медицины, образования) из Пскова и Ленинграда. Появился новый тип жителя, отличавшийся от автохтонных русских и получивший название "советского". С этого момента (начала 1960-х годов) можно говорить, что все процессы, происходившие в псковском пограничье, мало чем отличались от аналогичных процессов, протекавших во всей Псковской области. Особенность региона заключалась, пожалуй, только в близости прибалтийских республик. Родовые связи, территориальная близость и обеспеченность разнохарактерными дорогами, знание эстонского языка облегчали как единовременные поездки, так и переселение на временное и постоянное жительство в Прибалтику.
В целом можно сказать, что основные параметры этнотерриториальной группы Псково-Печерского края исчезли именно в 1950-1980-е годы. Наличие прямых и опосредованных через монастырь связей, густая сеть расселения, чересполосица сету- и русскоговорящих, большая доля сету, общие характеристики культуры и быта - все это нивелировалось именно в указанный период.
С 1970-х годов в Эстонии нарастает недовольство советским режимом, принимавшее ярко выраженные националистические формы. В 1980-е годы, по образному выражению П. Вареса, "история приходит в движение" [Эстония и Россия... 1998, с. 11]. По отношению к сету это означало отсутствие какой-либо альтернативы окончательной эстонизации. Да и по факту по обе стороны границы находились эстонцы. В 1990-е годы со стороны Эстонии начинается политическое давление в официальных и неофициальных формах с целью возвращения территорий, принадлежавших Эстонии в 1920-1930-е годы. Эстонские власти выдвигают лозунг "объединения Сетумаа в составе Эстонии". Та же политика видна и в проекте добровольного переселения сету в Эстонию [Полевые материалы автора 1998 г.]. Российское правительство и вовсе никакой национальной политики в 1990-е - начале 2000-х годов в приграничной полосе не проводило. Однако во второй половине 2000-х годов Минрегионом России были проведены консультации и мероприятия по выработке позиции в отношении сету. Результатом стало Постановление Правительства Российской Федерации от 17 июня 2010 г. № 453 о внесении сету в Единый перечень малочисленных народов России.
В научном плане оценка сету также изменилась. В эстонской научной среде сету оцениваются как фактор "живой старины", требующий всемерной поддержки, которую и оказывают фольклорным коллективам, музеям под открытым небом, книжной серии "Сетуская коллекция" [8еШшаа кодит 1к 1. 2003; 8е 1ютаа 2. 2009]. В российской науке основной тенденцией следует считать признание сету отдельным народом [Хрущёв 1997; Новожилов, Хрущёв, Громова 1999; Алексеев, Манаков 2005]. Есть версия, что именно граница актуализировала их этническую идентичность и сыграла решающую роль в процессе формирования сету как этноса: если бы этого не произошло, они остались бы "этнографической категорией" [Никифорова 1998]. Столь безапелляционное определение является элементом научно-политической дискуссии, тем более не очень ясно, что вкладывается в несколько презрительное понятие "этнографическая категория".
Современные этнокультурные процессы в приграничье в последние 25 лет происходят на фоне сокращения коренного сельского населения и как следствие - окончательного исчезновения этнотерриториальной группы Псково-Печерского края. В последние годы во всех пограничных районах идет интенсивная (более 15 % в год) депопуляция [Хрущёв 1996]. По большинству социально-экономических показателей сельское население пограничных районов уступает среднеобластному уровню. Очень мала роль крупных хозяйств. В этих условиях приграничное положение начинает выступать как спасение. Сначала в приграничье в 1990-е годы была трудоустроена волна переселенцев, обеспечивавших, прежде всего таможенную и пограничную службы. В последнее время возникли принципиально новые отрасли занятости: миграционная служба и обслуживающие границу организации. Благодаря трансграничному сотрудничеству, а по сути, вывозу из ЕС вредных производств появляются промышленные предприятия (например, "Еврокерамика" в Печорах). Сохраняют свое значение заготовка и переработка древесины, пищевая промышленность [Новожилов, Хрущёв 2007].
На фоне этой ситуации следует признать, что от этнолокальной группы не осталось и следа. Уже к началу XXI в. какой-либо этнокультурной специфики у потомков сету не наблюдалось вовсе. В Эстонии сету - это вид культурной работы. В условиях сельской безработицы выступление в фольклорных коллективах и обслуживание музейных комплексов, а также создание инфраструктуры для обслуживания связанных с ними туристических маршрутов - вполне достойный заработок. Предоставление сету национально-культурной автономии в рамках "Королевства сету" делает регион туристически привлекательным и создает дополнительные рабочие места. Поэтому наблюдается активизация деятельности профессиональных этнофоров, развивающих музейную и фольклорную деятельность в области создания сетуских меморатов. Такая реконструкция отнюдь не отражает возрождения сетуской культуры, а лишь является культурным фоном политических событий в российско-эстонском пограничье.
В России разрозненные потомки сету часто не поддерживают между собой связи. Многие из них - пенсионеры, всю жизнь прожившие в Эстонии. Музейные и научные работники, вкупе с активистами национально-культурного движения, пытаются повторить эстонский опыт в рамках Изборского музея-заповедника, но явно уступают своим зарубежным коллегам.
Похожая ситуация - с коренным русским населением. В сельской местности преобладают дачники, коренные жители живут крайне разрозненно и не поддерживают горизонтальных связей. В Печорах преобладает приезжее население - как в демографическом плане, так и в социально-экономическом весе (в еще большей степени).
Очевидно, что этнолокальные группы не вечны. Они появляются и исчезают под влиянием внешних обстоятельств. Пограничное положение - одно из таких весомых обстоятельств, способное порождать из этнической смеси новое этнокультурное качество и также уничтожать это явление, растягивая группу по обе стороны границы. Именно такой пример и представляла собой этнолокальная двуязычная группа Псково-Печерского края. Определять хронологические рамки ее существования не входило в наши задачи. Однако в отношении периода середины XIX - XX в. можно сказать следующее.
До 1920 г. эта группа объективно существовала, и ее можно описать по целому набору признаков: двуязычию, обилию горизонтальных связей и наличию вертикальной связи с Псково-Печерским монастырем, общностью быта и хозяйственно-культурного цикла, яркими, экзотическими чертами праздничной культуры - в основном у говорящих на псковском говоре эстонского языка (сету), но и отчасти у говорящих на псковском говоре русского языка.