Население Псково-Печерского края между этнокультурной традицией и национальной политикой
А.Г. Новожилов
Аннотация
На протяжении нескольких столетий, по крайней мере, с XVI в., вокруг Псково-Печорского мужского монастыря складывалась специфическая группа, отличавшаяся от соседнего русского и эстонского населения. Эта группа включала как сету (говоривших на диалекте эстонского языка), так и русских. Ее бытование до 1920 г. можно описать по целому набору признаков: русско-эстонскому двуязычию; специфике основных объектов материальной культуры (орудия труда, жилище, повседневная одежда, рацион); социально-экономической сети, сложившейся вокруг Псково-Печерского монастыря; единству круга календарных праздников и общности обрядов жизненного цикла. Позже под влиянием национальной политики Эстонии в 1920-1970-е годы произошла ассимиляция сету. Автохтонное русское население частью покинуло край, частью растворилось в потоке русских переселенцев, усилившемся в 1990-2000-е годы в связи с актуализацией российско-эстонской границы. На национальную политику оказывало прямое влияние научное изучение сету. Формирование представлений о сету как архаических эстонцах, сложившихся в XIX - начале XX в., не отражало в целом ситуации, но породило доктрину о необходимости превратить их в цивилизованных эстонцев. Появление идеи о том, что сету - субэтнос эстонского народа, совпало с периодом их полной этнокультурной ассимиляции, а оформление национально-культурной автономии сету в Эстонии и признание коренным малочисленным народом в России - с полным исчезновением этой группы в системе социально-экономических и культурных связей Псково-Печерского края по обе стороны границы. В то же время на рубеже XX-XXI вв. мы видим активизацию деятельности профессиональных этнофоров, развивающих музейную и фольклорную деятельность в области создания сетуских меморатов. Такая реконструкция отнюдь не отражает возрождения сетуской культуры, а лишь является культурным фоном политических событий в российско-эстонском пограничье. Библиогр. 53 назв.
Ключевые слова: Псково-Печерский край, этнокультурные процессы, национальная политика, этнографическое описание, этнолокальная группа, сету, русские, эстонцы. этнографический сету языковый
A.G. Novozhilov
THE POPULATION OF PSKOVO-PECHERSKIY REGION BETWEEN ETHNOCULTURAL TRADITION AND NATIONAL POLITICS
Over several centuries, from at least the 1600s, a specific group was forming in the locality near the Pskovo-Pechorskiy monastery that differed from the surrounding Russian and Estonian population. This group included the Setu (who spoke an Estonian dialect) and Russians. Their mode of life as a native minority until 1920 can be described with the set of distinguishing features: Russian-Estonian bilingualism, material culture (tools, dwellings, clothes, diet), the social-economic network that developed around Pskovo-Pechorskiy monastery, a unity in the cycle of national holidays and common rites of passage. After 1920 (1920-1970), under the influence of Estonian national politics, the assimilation of the Setu took place. One part of autochthonous Russian population left this region, another part has dissolved in the stream of Russian migrants, whose amount increased from 1990-2000 due to the solidification of the Russian-Estonian border. The scientific investigation of the Setu influenced national politics. The formation of the late 19th and early 20th century conception that the Setu were archaic Estonians did not reflect the situation as a whole but gave birth to a doctrine about the necessity of transformation of the Setu into civilized Estonians. The appearance of the idea that the Setu is a subethnos of Estonians coincided with the process of their complete cultural assimilation. The formalization of national-cultural autonomy of the Setu in Estonia and their admission as an aboriginal native minority in Russia coincided with the total disappearance of this group in the system of social-economic and cultural relations of the Pskovsko-Pechorskiy area on both sides of border. At the same time the turn of 21st century saw the activation of the work of professional ethnic representatives who develop museum and folkloristic activity in the sphere of developing Setu memory. This reconstruction does not reflect renewal of Setu culture but is merely the cultural background of political events on the border between Russia and Estonia. Refs 53.
Keywords: Pskovo-Pechorskiy region, ethnocultural process, national politics, ethnographic description, ethnolocal group, Setu, Russians, Estonian.
На протяжении нескольких столетий, по крайней мере, с XVI в., вокруг Псково-Печерского Свято-Успенского мужского монастыря складывалась специфическая группа, отличавшаяся и от русского, и от эстонского населения, проживавшего по соседству. Указанная группа находилась в зоне встречного колонизационного движения носителей различных этнокультурных традиций: южноэстонской с запада и русской с востока. На этом и заканчивается набор неоспоримых фактов.
Все остальное спорно: была ли преемственность между населением XVI в. и более ранними насельниками региона, было ли древнее население гомогенным или нет, какова его этнокультурная окраска - финно-угорская, славянская или балтская, - эти вопросы продолжают дискутироваться в археологической и исторической литературе [Аун 1980; 1993; 8еШшаа кодит 1к 1. 2003; Лопатин 2005; Седов 2007; Ьаи 1, Valk, 81к$а 1а 2007; 8е 1отаа 2. 2009; ЮгМа^а, ЬШак 2012; Аун, Кири- --стая 2013]. Даже собственно этнографическая литература о сету в большей степени заточена на реконструкцию этногенетических процессов и анализ происхождения отдельных элементов их традиционной культуры [Рихтер 1959; Рихтер 1961; Рихтер 1996; Хагу 1983; Пихо 1997; Засецкая 1998].
Нас же в данном случае интересуют только те факты и интерпретации, которые верифицируются полевыми этнографическими исследованиями, т. е. материалы от середины XIX в. до сегодняшнего дня. В статье речь пойдет о сопоставлении, с одной стороны, этнографических данных указанного периода, собранных в Псково-Печерском крае и нашедших отражение в специальной литературе и полевых отчетах, а с другой - о теоретических оценках сету и русского населения края, определявшихся развитием науки, общественной и политической мысли. Такое соотношение будет рассмотрено поэтапно от периода зарождения интереса к этому региону во второй половине XIX в. до сегодняшнего дня, когда пограничная территория стала предметом дискуссий, в том числе и политических. Перед нами не стоит задача дать какую-то новую оценку выделяющейся своеобразием группе населения (поставить на ней новый "штамп" - эстонский, русский или самостийный сетуский), а предлагается сравнить этнографическое описание и теоретические подходы к анализу феномена культуры пограничной группы.
К середине XIX в. в пределах Псковского уезда, вдоль его границы с северной частью Лифляндской губернии (этнически эстонской), сформировалось население, которое попало в фокус зрения этнографических наблюдений в силу своей лингвистической, фольклорной и этнокультурной специфики. С лингвистической точки зрения это население заинтересовало использованием в быту двух языков - русского (относящегося к псковским говорам) [Вводная статья 1967; Костючук 2007] и эстонского (сетуский говор выруского диалекта) [Каск 1956], с точки зрения фольклористики - обнаружением большого количества песенных памятников на сетуском говоре, а в этнокультурном плане - наличием у части населения (преимущественно эстоноязычного) специфического женского праздничного убора, не имеющего прямых аналогов ни с псковской, ни с лифляндской стороны границы. Именно эти оригинальные черты вызвали интерес к данному населению у трех энтузиастов того времени - немецкого путешественника Х.И. Ю. Шлегеля, эстонского поэта Ф.К. Крейцвальда и русского чиновника М.Л. Миротворцева.
Характер их сообщений различается, что определяется, по выражению М.Л. Засецкой, различными культурно-гносеологическими установками авторов [Засецкая 2011]. Шлегель определяет насельников Псково-Печерского края как эстов-переселенцев времен Северной войны, при этом опирается на свидетельство местного крестьянина [Засецкая 2011, с. 307]. Крейцвальд увидел здесь псковских эстов, коренных жителей региона, которые "с железным упорством цепляются за старину" [Засецкая 2011, с. 308]. Наконец, Миротворцев узрел в них "полуверцев" - православных эстонцев, живущих здесь издавна, не до конца принявших православную веру и сохраняющих пережитки язычества [Миротворцев 1860]. Нетрудно заметить, что позиции Крейцвальда и Миротворцева расходятся только в частностях. Они, прежде всего, видят то, что бросается в глаза. Наиболее яркая "экзотика" заключается в следующем: эстонская речь вкупе с православием, оригинальный женский праздничный костюм и набор серебряных украшений, поклонение деревянному изображению Николы Чудотворца и обширный оригинальный фольклор. И все это интерпретируется как архаика, восходящая к древним эстам.
Такой подход сохранился практически во всех исследованиях культуры сету второй половины XIX - начала XX в. вне зависимости от языка описания. Эстонские исследователи Х. Хартман (введший этноним "сету" в научный оборот), Я. Хурт, В. Бук акцентировали свое внимание на увязывании экзотических черт культуры сету и своих представлений о древностях эстонцев: находили параллели в фольклоре и материальной культуре; искали прошлое эстонцев в культуре сету [Hartmann 1860; Hurt 1904; Гурт 1905; Buck 1909]. Особенно важно, что все эти ученые подчеркивали полное отсутствие общности сетуского и русского населения Псково-Печерского края.
Русские исследователи, работавшие в русле православной миссионерской литературной традиции, также обращали пристальное внимание на архаичность и экзотичность сетуской группы, но настаивали на том, что "полуверцы - истинные дети Православной церкви" [Трусман 1890; Лебедев 1891; Об эстах... 1894]. Они, как и эстонские ученые, видели разницу между русскими и сету. Единственное исключение - относительно поздняя работа Ю.Ю. Трусмана, в которой он настаивает на позднем появлении предков сету (Х 1У-ХУ вв.) в Псково-Печерском крае и обращает внимание на большое количество черт культуры, объединяющих русских и сету [Трусман 1897].
Игнорирование очевидных общих черт в культуре населения Псково-Печерского края отнюдь не было сознательным подлогом. Помимо культурно-гносеологических установок на реконструкцию древней эстонской национальной культуры или превознесение успехов православной миссии в деле просветления язычников играла роль и степень экзотичности отдельных черт культуры сету, прежде всего праздничной. Скажем, более очевидные для этнографов прибалтийские этнографические черты повседневной культуры - подвесной котел над печью, греющийся на открытом огне, или встречающиеся вдоль лифляндской границы жилые риги [Рихтер 1954] - не фигурируют в описаниях этого времени.
И все же следует признать, что население Псково-Печерского края представляло собой этнолокальную группу с четко выраженной общностью традиционнобытовой культуры, где наличие сетуской языковой составляющей лишь делало эту группу предельно оригинальной по отношению к соседним псковским группам. Основными чертами внутреннего сходства группы были: русско-эстонское двуязычие; общая специфика основных объектов материальной культуры (орудия труда, жилище, повседневная одежда, рацион); социально-экономическая сеть, сложившаяся вокруг Псково-Печерского монастыря; единство круга календарных праздников и общность обрядов жизненного цикла. И на рубеже Х 1Х-ХХ вв. эта группа была в наибольшей степени очерчена, поскольку последующие процессы привели к ее аннигиляции [Новожилов 2009]. Об этом позволяют судить методически более выверенные полевые исследования 1920-1960-х годов, обращенные, как было принято тогда, в недавнее прошлое. Выводы строились на сборе интервью пожилых жителей края, юность которых приходилась как раз на рубеж Х 1Х-ХХ вв., и на анализе остатков материальной культуры того же времени [Мапшпеп 1924; Рихтер 1954а; Рихтер 1954в; Рихтер 1959; Рихтер 1961; Рихтер 1979; Шенников 1960].
Что же способствовало поддержанию специфической этнокультурной ситуации? Прежде всего, чересполосица расселения, при которой ни одна из языковых групп не создавала компактной зоны, расселялись внешне бессистемно, что отражало длительный процесс встречного переселенческого движения. Главным регулятором и центром расселенческого, социального и экономического притяжения был Псково-Печерский Свято-Успенский монастырь.
Для поддержания коммуникаций внутри такой системы требовалось двуязычие. По свидетельству Ю.Ю. Трусмана, двуязычны были мужчины, чьим родным языком был сетуский говор, а приобретенным (для религиозных и торговых нужд) - псковский. Среди русских встречались знающие сетуский говор, особенно в северных приходах около Псковского озера [Трусман 1897, с. 36-37], где промысловое хозяйство носило артельный характер. По всем основным этнографическим характеристикам - хозяйственным циклам, рациону, поселенческо-усадебным комплексам, мужской и женской повседневной одежде, циклам календарных и семейных обрядов, семейно-брачным нормам и моделям общежития никаких различий ни внутри этой группы, ни по отношению к населению других частей Повеличья (центральная часть Псковской губернии) не было [Новожилов 2009].
В этнографическом плане группа, конечно же, не была монолитной. Ярко выделялся, как уже отмечалось, женский праздничный убор, идентифицировавший сетуских женщин и включавший закрытый сарафан темных цветов, демисезонный белый приталенный армяк (рютель) и обильные серебряные нагрудные украшения (бляха-сильд и многочисленные мониста). Отличалась и фольклорная традиция сету, богатая песенными и эпическими образцами.
Этнокультурной нивелировке способствовала и экономическая ситуация рубежа веков. Экономика изучаемых районов мало чем отличалась от экономики таких же волостей Псковского и Островского уездов, образовывавших центр Псковской губернии [Верняев 1998]. Крестьяне продолжали держаться земли, хотя в большинстве случаев необходимо было заниматься либо отходничеством, либо промыслами.
В целом следует признать, что на рубеже Х 1Х-ХХ вв. исследователи, явно озабоченные идеологическими задачами, уделяли внимание частностям, хорошо укладывавшимся в их концепции, и игнорировали целое. То есть они не видели группу, определявшуюся общими хозяйственно-культурными, бытовыми и сакральными характеристиками.
До поры до времени оценки этнографов не играли никакой социальной или политической роли. Однако революция 1917 г., Гражданская война и обретение Эстонией независимости внесли свои коррективы в процесс существования этнолокальной группы Псково-Печерского края. В 1920 г. были подписаны Тартуский договор с Эстонией (2 февраля) и Рижский - с Латвией (11 августа), по которым РСФСР сделала значительные территориальные уступки этим государствам. В частности, в составе Эстонии появился Печорский уезд (Петсеримаа) с основным русским и сетуским населением, а в Латвии - Абренский уезд с преимущественно русским населением.
Политика молодых государств в отношении населения присоединенных территорий различалась. Эстонское правительство воспринимало Псково-Печерский край как исконную эстонскую территорию [Рихтер 1979], в середине I тыс. н. э. занятую русскими, ассимилировавшими местное финно-угорское население. Такое отношение основывалось на работах уже указанных деятелей национального возрождения, собиравших фольклорный и этнографический материал в среде сету. Практический выход из ситуации был очевиден: сету должны были "догнать" в культурном развитии эстонцев, т. е. получить обязательное начальное образование на эстонском литературном языке (6 классов) и продолжить его в эстонских гимназиях; иметь возможность быть прихожанами православных приходов на эстонском языке и использовать церковные служебные книги на том же языке. Оборотной стороной медали было запрещение использования говора сету в официальных ситуациях, например в школе, даже во внеучебное время [Экспедиционный отчет... 1997, с. 9]. В быту также приветствовалось использование эстонского языка. Говор сету сохранялся только для культурно-просветительских нужд: проведения фольклорных праздников и деятельности в помощь сбору историко-этнографических материалов.