На грани оскорбления божественного величества: субверсивные модели поведения во Франции XVII века
Неклюдова M.
Annotation
Neklyudova, Maria (2017) “On the Verge of lиse majestй divine: Patterns of Subversive Behavior in Seventeenth-Century France”, Gosudarstvo, religiia, tserkov' v Rossii i za rubezhom 35(2): 52-73.
Maria S. Neklyudova -- Russian Presidential Academy of National Economy and Public Administration; Moscow School of Social and Economic Sciences (Moscow, Russia),
The seventeenth-century crimes of “lиse majestй divine” varied from heresy and apostasy to such petty ojfences as swearing and cursing. This study focuses on the borderline infringements that involved subversive words and gestures that caught the attention of the authorities, even though they could have been easily overlooked. A priest who made a lame joke about the altar, or a simple worker who played a flute instead of listening to the clerics, was accused of blasphemy and sacrilege. At the same time more outrageous gestures (in terms of our modem sensibility), such as dancing in the church with a dead body, were not punished. It would be easy to dismiss this incongruity as a quirk of the juridical and social system (the dance involved a noblemen and thus was treated differently). Yet the relative insignificance of such cases provides usefid insights into how blasphemy and sacrilege were perceived by the church and state authorities and by the general population. It would be simplistic to equate this perception with petty vindictiveness or superstition: both motivations should be acknowledged but viewed within the broader context of the Refomiation.
Keywords: blasphemy, sacrilege, subversive gestures, seventeenth-century French culture.
Последней трети XVII века Роже де Рабютен, граф де Бюсси, оставшийся в памяти потомков как автор «Любовной истории галлов» (1663), принялся за воспоминания о своей бурной молодости. Решение это было продиктовано как опалой и изгнанием -- удалившись от мира было принято писать мемуары, -- так и сознательно культивируемым благочестием. В них он, в частности, рассказал о примечательном случае, произошедшем в 1647 году, во время испанского похода принца де Конде. В разгар импровизированной пирушки, устроенной на развалинах церкви, двое его собутыльников подняли одну из сохранившихся там могильных плит, вытащили мертвое тело, и стали с ним танцевать. Мемуаристу, который, по собственным уверениям не принимал никакого участия в этом развлечении, было важно показать, что при всем его дурновкусии, оно не должно было оскорбить Господа, поскольку тело не могло принадлежать святому1. Дело было не в угрозе судебного преследования, хотя Бюсси тщательно избегал таких слов как «святотатство» или «кощунство», а в общественном мнении, объяснявшем его жизненные неудачи косвенным оскорблением божественного величества, и, вероятно, в его собственных сомнениях.
«Оскорбление божественного величества», парная категория к «оскорблению земного величества» (обычно обозначаемом как просто lиse majestй), в XVI -- XVIII веке включала в себя широкий спектр преступлений, от безбожия, ереси, язычества и проч., до обычной божбы и других вульгарных речевых привычек. Все они подпадали под действие государственных законов и уложений, и наказывались светскими властями. Однако, как показывает казус танца с мумией, некоторые выходки, хотя и напрямую касались сакральной сферы, оставались более или менее незамеченными, в то время как вроде бы незначительные и вполне банальные жесты привлекали внимание соответствующих властных инстанций. За неимением лучшего термина я называю их «суб- версивными», хотя их объединяет не столько намеренный подрыв авторитетов, сколько откровенная странность и, если угодно, внесистемность. Вопрос состоит в том, как и почему они появляются, и что означают. Подробней об этой истории см.: Неклюдова М.С. Танец с мумией: авторские интенции в контексте и вне контекста// Ex Cathedra. Современные методы изучения культуры. Сб. ст. М.: РГГУ, 2012. С. 106-118.
Начнем с самого тривиального случая. В 1661 году парижанин Ноэль Дешарж оказался за решеткой по обвинению в том, что «божился и возводил хулу на священное имя Господа». Двадцатисемилетний разнорабочий, так же известный как Жан Бонне Сочетание «Жан Бонне» можно рассматривать как говорящее (Жан-колпак), но оно встречалось и среди обычных наименований. Судя по тому, что клерк не обращает внимания на наличие у арестанта двух разных имен, второе является именно кличкой, а не «альтернативной идентичностью». В протоколах любых допросов подлинное имя и кличка всегда идут в таком порядке. Для сравнения см. показания свидетелей по делу Дамьена (1757)? совершившего покушение на Людовика XV: «Ноэль Руа, по прозванию Руа» (т.е. «король»), «Жюльен Герине, по прозванию Сен-Жюльен», и т.д. См.: Lebreton, A.-Fr. (1757) Piиces originales et procйdures du procиs, fait а Robert-Franзois Damiens, T.I. pp. 54, 274. Paris: H.G. Simon., проживал на рю дю Бак с женой и двумя детьми, и зарабатывал на жизнь переноской грузов в речном порту. Судя по протоколу допроса, дело в первую очередь касалось домашнего насилия («Спрошено: правда ли что всякий день и без малейшего повода бил и оскорблял жену?») и пьянства («Спрошено: правда ли <...> что ежедневно отправлялся в таверну пропивать и проедать все заработанные деньги, возвращаясь домой вечером хмельным и пьяным?») Протокол опубликован Аленом Кабантусом, см.: Cabantous, А. (2015) Histoire du blasphиme en Occident, XVI -- XIX siиcles, pp. 287-288. Paris: Albin Michel.. По мнению историка Алена Кабантуса, перед нами типичная для XVII века ситуация, когда богохульство (blasphиme) становится в один ряд с различными нарушениями общественного порядка, постепенно приобретая все более секу- лярный характер Ibid., pp. 157-161.. Последовательность выдвигаемых обвинений -- побои, пьянство, и только затем божба и проч. -- заставляет предположить, что исходили они от жены Ноэля, Мадлен Маньон, таким образом отстаивавшей собственные интересы. А она явно была на это способна. Оправдываясь, Дешарж жаловался, что месяц назад Мадлен раскроила ему голову камнем, и что уже неделю она не ночует дома. Следующим этапом в этом супружеском конфликте, по-видимому, стало ее обращение к приходским священникам, за которым и последовал арест. Однако когда во время допроса Дешаржу представилась возможность обвинить жену в сношениях с дьяволом («не говорил ли он множество раз об упомянутой супруге, что она брюхата и беременна от дьявола, и что он желал бы, чтобы дьявол утащил в ад ее тело и душу?»), он пошел на попятный: «ничего такого не сказывал, кроме того, чтобы она убиралась ко всем чертям, поскольку много мне от нее достается» Ibid., рр. 289-290..
Послать жену к черту -- вроде бы не преступление; более того, по мнению некоторых теологов той эпохи, желать зла ближнему не обязательно грех. Так, в благих целях допустимо пожелать «болезни гуляке, дабы он исправился» La Feuille, C.-G. de. (1710) Thйologie du coeur et de l'esprit, Partie 2, 5e йdition, p. 329.
Chaumont: G. Briden.. В нашем случае интерес представляет не намерение говорящего (выражение «чтоб тебя черт побрал», как и «чума тебя задуши», приводятся автором «Сердечной и духовной теологии» как распространенные проклятия [maledictions] Ibid.), а степень семантизации используемых формул. Как мы видим, Ноэль настаивает, что, отправляя жену к нечистому, он не имел в виду, что между нею и чертом существуют близкие контакты: это бы неминуемо повлекло обвинение в колдовстве. Хотя реальность плотских сношений с дьяволом вызывала большие сомнения у французских магистратов, магические практики преследовались и сами по себе, и как мошенничество. Но было бы ошибкой считать проклятие Дешаржа только фигурой речи, поскольку в нем сохраняется интенция (причинение зла), и сюжетный потенциал, который в случае необходимости мог быть использован. Как показала на материале прошений о помиловании Натали Земон-Дэвис, люди XVI века, будь то преступники или нотариусы, были крайне чувствительны к символическим перекличкам и сюжетным возможностям, которые давали конкретные обстоятельства преступления Zemon Davis, N. (1987) Fiction in the Archives: Pardon Tales and their Tellers in
Sixteenth Century France. Stanford, California: Stanford University Press., и нет оснований полагать, что в XVII веке ситуация изменилась. Иными словами, при неблагоприятном развитии обстоятельств фигура речи могла обратно трансформироваться в обвинение в колдовстве.
Между буквальным пожеланием, «чтобы дьявол утащил в ад ее тело и душу», и фигуральным предложением, чтобы «она убиралась ко всем чертям», располагается зона смысловой неопределенности. Ее существование было предметом серьезной озабоченности для теологов и юристов XVII столетия, которым после Тридентского собора приходилось регулярно переустанавливать границы между сакральным и профанным. С точки зрения Ноэля Дешаржа послать к черту -- допустимый речевой жест, в котором он с готовностью признается. С точки зрения людей духовного звания, ситуация не столь однозначна. К примеру, в своих наставлениях приходским священникам Никола Павийон, епископ Алетский и сподвижник св. Венсана де Поля, указывал, что кающегося надо расспрашивать, не доводилось ли тому «клясться с зароком {imprecations^, говоря, например, „чтоб меня черт побрал“, „чтоб я сгинул на месте“, и иными подобными зароками, ежели не совершит он того-то или сего-то»9. Выражения такого рода рассматриваются как нарушение второй заповеди (по католическому канону) «Не произноси имени Господа, Бога твоего, напрасно». В ту же категорию попадают богохульства, к которым мы еще вернемся, и прямые обращения к врагу рода человеческого: «Не доводилось ли вызывать дьявола и действительно просить его о помощи? Не доводилось ли предавать ему свое тело или душу, или детей своих, или слуг своих, или ближнего своего?»10. Клясться, как бы призывая в свидетели нечистую силу, и напрямую заключать с ней договор -- вроде бы прегрешения разной тяжести, на что указывает последовательность их перечисления (от более легких к самым серьезным). Доктринально же это различие не имеет значения, при условии, что и то, и другое считается нарушением второй заповеди. Однако позиция Никола Па- вийона, близкого по своим убеждениям к янсенистам, отличалась бескомпромиссностью, разделявшейся далеко не всеми. В начале следующего столетия процитированный выше преподобный отец де Ла Фей, доминиканец, относит проклятия (включая пресловутое «чтоб тебя черт побрал»), наряду с упреками, насмешками, угрозами и обличениями, к числу «оскорбительных откровенностей»11. Даже учитывая, что его «Сердечная и духовная теология» была обращена в первую очередь к дамам, контраст налицо.
Таким образом, простое и крайне распространенное проклятие «черт побери» в разных его вариациях могло быть пропущено интерпретаторами XVII века сквозь несколько объяснительных фильтров, от «действительного» пакта с дьяволом, нарушения одной из заповедей, духовно и социально малоприятной «оскорбительной откровенности», вплоть до почти нейтральной речевой привычки и (в случае молодых дворян) похвального молодечества. Проблема -- исследовательская проблема -- состоит в том, что взаимодействие этих интерпретационных систем редко бывает до конца нам понятно, особенно когда мы имеем дело с индивидуальными разновидностями субверсивного поведения.
Посмотрим на один из таких пограничных случаев. В начале 1670-х годов Шарль Фавас, кюре деревушки на северо-востоке Франции, был обвинен в богохульстве. Поводом к этому послужил донос, согласно которому тот «как-то в трактире, тому будет года три назад, говорил, что лучше всего ему тогда, когда он служит мессу, а когда спросили, по какой причине, то отвечал, что при этом он поворачивается к Господу задом» Brulй, A. (2009) Blasphиme et sacrilиge devant la justice de Metz (XlIиme-XVIIиme siиcles), p. 175. Paris: Harmattan.. Помимо этого, в его поступках попытались найти признаки святотатства [засгИёдё], поскольку ему доводилось собственноручно изготовлять гостии и размешивать краски на алтаре. Фавас был явно склонен к самоуправству, тяжел на руку, несдержан на язык, любил выпить, не лучшим образом исполнял свои пастырские обязанности, и, что важно, находился в конфликте с местными магистратами. Как показал Андре Брюле, реконструировавший эту историю по судебным документам из архивов города Мец, желание прихожан избавиться от такого пастыря было в общем-то объяснимым, а обвинения в богохульстве и святотатстве позволяли сделать это законным путем. В этом плане ситуация Фаваса похожа на случай Ноэля Дешаржа, где «богохульство» использовалось почти как синоним антисоциального поведения. Но если дальнейшая судьба Дешаржа неизвестна (и вряд ли ему грозило серьезное наказание), то Фавас был осужден на публичное покаяние; его язык должен был быть проткнут каленым железом; после чего ему полагалось провести восемь лет в ссылке за пределами французских владений Ibid., p. 111.. Темпераментный кюре не смирился с таким приговором и воззвал к милосердию короля, который даровал ему прощение, потребовав только церковного покаяния и временного отстранения от пастырских обязанностей.
Вслед за Андре Брюле скажем, что, судя по тексту королевской грамоты, Людовик XIV, его министры и клерки прекрасно отдавали себе отчет в том, что за обвинениями в «оскорблении божественного величества» скрывался обычный конфликт интересов.
Благополучный исход дела мог объясняться и тем, что Фавас имел достаточно влиятельных покровителей, которые ходатайствовали за него при дворе. Однако ни первое, ни второе не играло бы существенной роли, если бы речь шла о настоящем богохульстве и святотатстве. Согласно каноническому праву, святотатством [БааНёдё] была 1) кража освященных предметов из освященного места; 2) кража неосвященных предметов из освященного места; з) кража освященных предметов из неосвященного места La Croix, С. de. (1666) Le parfaict ecclйsiastique ou diverses instructions sur toutes les fonctions, p. 615. Paris: P. de Bresche.. Ни одно из действий кюре не подпадало под эти категории, даже при самом широком и казуистическом их толковании Кража является базовым определением святотатства, хотя с течением времени эта категория сильно расширяется. Когда в конце века Антуан Фюретьер в своем толковом словаре дает определение sacrilиge, то в нем, помимо насильственных действий, фигурируют моральные страдания -- издевательства, унижения, недостойное обращение с таинствами: «Преступление, во время которого происходит осквернение, ограбление, причинение насилия или унижение священных предметов, освященных саном персон, или тех, кто посвятил себя Господу. Побои или издевательство над священником, лишение чести монахини, осквернение церкви, кража священных сосудов, -- все это святотатство. Намеренно недостойное принятие причастия -- вот истинное святотатство». Furetiиre, А. (1690) Dictionnaire universel, contenant gйnйralement tous les mots Franзois, tant vieux que modernes, et les termes de toutes les sciences et des arts, divisй en trois tomes. ТЛИ. p. 462. La Haye: Arnout et Reinier Leers. Тем не менее даже не уровне метафоры святотатство ассоциируется с воровством -- см. ниже примеч. 31.. Как было сказано в доносе, Фавас изготавливал гостии и размешивал краски на алтаре, запачкав ими мраморную плиту. Он сам не отрицал ни того, ни другого, поскольку с точки зрения канона в его поступках не было ничего предосудительного. Наоборот, подновление табернакля (для чего и нужны были краски) и изготовление гостий скорее свидетельствовали об ответственном отношении к пастырским обязанностям. В этом с ним был согласен не только король, но и местные судебные инстанции, поскольку их приговор требовал прожжения языка (за богохульство), а не рук. Меж тем как для жалобщиков любые неритуальные действия в ритуальном пространстве, по-видимому, граничили со святотатством, особенно прикосновение к гостиям.
Осквернение гостии, сопровождавшееся кражей причастной чаши и других священных сосудов -- частый сюжет печатных памфлетов, рассказывающих о реальных или предполагаемых случаях святотатства. К примеру, 27 июля 1648 года «дюжина презренных грабителей» проникла в парижскую церковь Сен-