ФГБУН «Институт философии Российской академии наук»
«Море Россия» (российская идентичность и идея толерантности)
С.Г. Ильинская,
Сектор истории политической философии
Анотация
В своей статье автор как альтернативу сформулированной В.Л. Цымбурским историософской и геополитической концепции России как Острова предлагает иную цивилизационно-культурологическую метафору, на его взгляд, более адекватную российской истории и культуре, тем самым вырываясь из понятийного ряда доминирующих в геополитике национальных школ, однозначно ассоциирующих Россию с Сушей, деконструируя целый ряд враждебных ей геополитических концепций. Предложенная метафора подчеркивает как специфичность, «особость», уникальность российской культуры, так и связь ее с «океаном мировой цивилизации». Ее использование позволяет сформулировать «русскую идею» с учетом тех вызовов глобализации, которые на сегодня угрожают российскому государству и русской культуре, а также по-иному трактовать территориальные потери на постсоветском пространстве.
Ключевые слова: геополитика, российская культура, российская идентичность, толерантность
Abstract
The sea of Russian culture (russian identity and the concept of tolerance)
S.G. Ilinskaya
The Institute of Philosophy of the Russian Academy of Sciences
As an alternative to V.L. Tsymbursky's historic-philosophical and geopolitical concept of «Russia as an Island», the author suggests her own cultural metaphor that is more adequate to Russian history and civilization. While in leading national geopolitical schools, Russia is associated with Land, the author puts forward a new concept comparing Russia to Sea, thus deconstructing a number of opposing geopolitical ideas. The proposed metaphor underlines both the specificity, «singularity», and uniqueness of Russian culture and its association with the «ocean of world civilization». This metaphor helps formulate a «Russian idea» in the light of new global challenges that threaten the Russian state and Russian culture today. It also helps to get a better insight into the geographical losses on the Post-Soviet territory.
Key words: geopolitics, Russian culture, Russian identity, tolerance
Геополитический ракурс
Прежде чем приступить к изложению собственно концепции, необходимо сказать несколько слов о сотворении геополитической реальности. Можно считать геополитику «лысенковщиной» [7. С. 61], а не наукой, однако сложно оспорить тот факт, что «геополитические мечтания» [4. С. 82] все чаще изменяют политическую реальность. Ибо однажды открытые и вовлеченые в репертуар геополитические «паттерны («хартленд», «римленд», «дуги нестабильности», «разломы между цивилизациями» и т.п.) обретают собственное виртуальное бытие, способность в подходящий для них момент актуализироваться и вдохновлять политиков и идеологов» [11].
В данной статье мы не будем подробно останавливаться на том, что же такое геополитика и какова ее российская специфика, полагая, что данный вопрос достаточно подробно был освещен в свое время в статье В.Л. Цымбурского «Геополитика как мировидение и род занятий». Мы лишь в качестве альтернативы сформулированной Цымбурским историософской и геополитической концепции России как Острова предложим свою цивилизационно-культурологическую метафору, на наш взгляд, более адекватную текущей политической ситуации, а также российской истории и культуре.
Рассмотрение России не как острова, а как уникального внутреннего озера - моря (вроде Каспийского или Аральского), дает нам ряд преимуществ. Во-первых, таким образом, мы вырываемся из понятийного ряда доминирующих в геополитике национальных школ, однозначно ассоциирующих Россию с Сушей, деконструируя целый ряд враждебных ей геополитических концепций (от Хартленда, Внутреннего и Внешнего Полумесяцев Хэлфорда Маккиндера до политики сдерживания Николаса Спайкмена). Во-вторых, аналогия воды позволяет метафорически привлечь в концепцию дополнительное качество «текучести», некую цивилизационную субстанцию (российскую культуру), способную проникать и заполнять собою прилегающее пространство. В-третьих, почему, собственно, Море? Причем не просто море, а озеро-море. Такая метафора подчеркивает как специфичность, «особость», уникальность российской культуры, так и связь ее с «океаном мировой цивилизации». Даже внутреннее море в исторической перспективе «дышит», т.е. может временами мелеть, а может и расширяться. Вот почему действия «Русского мира» по сохранению и расширению пространства русской культуры представляются нам верно сформулированной задачей.
Историко-цивилизационная составляющая
Восточный мир (китайская, арабская, индийская цивилизации) имеет свои геополитические паттерны, которые по ряду оснований оставлены за пределами данной статьи. Ключевые из них: китайские и индийские конструкты, в отличие от западных, не доминируют в глобальном масштабе, а арабо-мусульманские (обладающие глобальными претензиями) - не заимствуются отечественным обществознанием на государственном уровне в течение последних 30 лет вкупе с общим набором социально-политических разработок.
Господствующая американская школа геополитики опирается на англосаксонско-протестантскую (с включением норманнского и венецианско-иудейского компонента) культурную основу, существенно отличающуюся от отечественной руссо-финно-угорско-православной с тюрко-мусульманским влиянием.
Исторически первый тип формировался, осваивая новые земли весьма специфическим образом, в ходе которого превалировала тактика «выжженной земли». В процессе колонизации англо-саксонскими племенами Британских островов были уничтожены бритты - коренные кельтские жители. Экспансия викингов, а затем и норманнское завоевание Англии имело те же последствия, только масштабы погибшего населения оказались ниже. Самоистребление высшей элиты в ходе войны Алой и Белой Розы открыло небывалые по тем временам каналы вертикальной мобильности для ее рекрутирования из мелкопоместного дворянства (джентри) и даже торгового сословия. В результате этого процесса на вооружение берутся такие иудео-венецианские практики [3], которые позволили Англии потеснить Нидерланды и стать «владычицей морей», а позднейшим геополитическим концепциям однозначно классифицировать англо-саксонско-протестантскую цивилизацию как «Цивилизацию Моря». В процессе колонизации Нового Света, когда были практически полностью истреблены североамериканские индейцы и аборигены Австралии, приравнены к «черному дереву» африканцы, ввозимые на Американский континент в качестве рабов, тактика «выжженной земли» наследуется США, которые после Второй мировой войны начинают лидировать на морских пространствах. А данную цивилизацию теперь принято называть атлантической (атлантистской).
В отличие от Британской империи Российская расширялась принципиально иначе. «Море» российской культуры питалось «ручейками» и «реками» культур малых народов. В освоении земель превалировала тактика «присоединенной земли» и включающей культуры, преимущественно мирное освоение и дружественное отношение к коренным этносам (особенно в Сибири). Это не значит, что в процессе расширения Российской империи не приходилось воевать, однако тотального истребления коренного населения осваиваемых земель старались избежать, поскольку инородцев воспринимали в качестве людей, признавая к тому же за ними право сохранения традиций и верований (будь то буддизм, ислам или язычество).
Вынужденный характер приграничных войн был продиктован тем, что русские земли по большой части их периметра были окружены кочевыми и горскими племенами, имевшими принципиально иную культуру хозяйствования. Необходимость отражения и прекращения грабительских набегов диктовала стратегию укрепления государства, тактику строительства крепостей, заставляла воевать в Крыму, на Кавказе, в Средней Азии.
Несмотря на то, что политика русификации и христианизации время от времени проводилась, все этнические группы, включенные в Российскую империю, сохранили свою обрядность и религию, приумножили численность. В армии новобранцев приводили к присяге не только попы, но и муллы, ламы, даже шаманы.
В Финляндии институты будущей государственности сформировались и укрепились именно в тот период, когда она находилась в составе Российской империи. То же можно сказать и о бывших советских республиках - в настоящее время суверенных государствах.
В конце 1990-х - начале 2000-х годов, когда уже были ясны первые результаты третьей волны демократизации [10], в компаративных политических исследованиях стала интенсивно развиваться тема политической культуры. Именно ею объясняли, почему в различных странах институты демократии и парламентаризма укоренились с определенными особенностями. Большую популярность получили исследования политических систем молодых демократий Африканского континента, Латинской Америки. Культурные традиции ложились в основу объяснительных моделей Хуана Линца, Джованни Сартори, Сеймура Липсета и многих других авторов, обосновывающих в дискуссиях на страницах Journal of Democracy, почему в одних государствах сформировалась парламентская, а в других - президентская демократия. Татьяна Ворожейкина много писала тогда об особенностях гражданских институтов латиноамериканских стран, в основе которых лежали католические корни [1].
Однако религиозный фактор был также одним из важнейших в отношении к коренному населению колонизуемых земель еще в период их освоения. Католики, протестанты и православные в своих контактах с аборигенами демонстрировали принципиально различные стратегии взаимодействия. При всех жестокостях португальских и испанских конквистадоров они считали индейцев людьми и брали индианок в жены. Активно развернувшаяся после колонизации миссионерская деятельность католических священников привела к тому, что степень истребления коренного населения в Центральной и Южной Америке была существенного ниже, нежели в Северной. В итоге (в отличие от США и даже Канады) здесь сформировался весьма пестрый этно-расовый состав населения.
Ответ на вопрос: почему католическая традиция в принципе признавала за туземцами право на то, чтобы считаться людьми, и активно осуществляла миссионерскую деятельность, а протестантская занималась планомерным уничтожением, - заключается в том, как в эсхатологии каждой из традиций видится спасение (коллективно или индивидуально). Реформация привела к революционным сдвигам в сознании, именуемым процессом «индивидуализации веры» [2], что в целом было весьма прогрессивно для развития капиталистических отношений, однако определенным образом сказалось на восприятии Другого.
Отношение протестантских переселенцев к коренному населению Северной Америки наилучшим образом иллюстрирует рассуждение Дэвида Юма в работе «Исследования о принципах морали». В главе 3 «О справедливости» Юм, рассматривая категорию справедливости совокупно с появлением собственности, утверждает, что изобилие делает справедливость бесполезной: «Зачем называть этот предмет моим, когда, если им завладевает кто-нибудь другой, мне стоит лишь протянуть руку, чтобы самому овладеть равноценным предметом?» [14. С 224 - 225]. Затем он ставит вопрос о том, должны ли люди ограничивать «справедливостью» свои аппетиты в отношении земель других «существ, которые, будучи мыслящими», обладают, однако, «столь незначительной духовной и телесной силой», что «не способны оказать какое-либо сопротивление» [14. С. 231]. «И так как проявление такого могущества… не приводит ни к каким неудобствам, то сдерживающие начала справедливости и собственности, будучи совершенно бесполезными, никогда не имели бы места… Величайшее превосходство цивилизованных европейцев над дикими индейцами вводит нас в искушение вообразить себя в том же самом положении по отношению к ним [как к животным - при - меч. С.И., курсив Д.Ю.] и избавиться от всех сдерживающих начал справедливости и даже человеколюбия в обращении с ними» [14. С. 232].
Итак, Юм дает отрицательный ответ на поставленный им вопрос: «это было бы абсолютное господство, с одной стороны, и абсолютное повиновение - с другой» [14. С. 232], - поскольку в его «коммунитаристской» теории справедливость не существует как «универсальное» абстрактное понятие, а является только «нашей» традицией, не распространяемой на «других», к ней не принадлежащих.
Русско-православная традиция (в отличие не только от англо-шотландско - протестантской, но и от католической) всегда признавала за туземцами право на «их» земли, поскольку имела иное мировосприятие. Разрыв отношений Рима и Константинополя в 1054 году был неслучаен и имел в своей основе множество обрядовых, догматических и этических разногласий, но не это главное. Раскол христианства на Западное и Восточное обусловил жесткое требование подчинения со стороны первого. Впоследствии две разные логики религиозного сознания, развиваясь обособленно, породили два принципиально отличных типа восприятия Другого и взаимоотношений с Ним. Если Папа Римский был наместником Бога на Земле (что для православного сознания было немыслимо), то Патриарх Константинопольский считался лишь первым среди равных церковных иерархов.