В ходе этой борьбы за власть был нанесен непоправимый ущерб всей мобилизационной системе. Ликвидация централизованного управления и ослабление контролирующих возможностей органов госбезопасности привели не только к снижению эффективности выполнения планов, но и подрыву самой системы планирования. Вместе с тем были нанесены мощнейшие удары и по идеологии. На ХХ съезде КПСС в феврале 1956 г. Хрущев выступает с развенчанием «культа личности», что приводит к дискредитации всей верхушки сталинского руководства, а затем и отстранению основных ее фигур от власти. Но одновременно выступление Хрущева ставит под сомнение и всю прежнюю сталинскую государственную стратегию, в основе которой лежала определенная идеология. Таким образом, хаотизируя идеологию, он вел дело к подрыву всей мобилизационной системы. Объективно требовались новые идеологические ориентиры: образу будущего необходимо было придать больше злободневности. Так, на ХХI съезде прозвучало утверждение, что в Советском Союзе социализм построен полностью, а на ХХII съезде была принята третья программа партии, где говорилось о развернутом строительстве коммунизма.
Политическая борьба, развернутая Хрущевым в 1950-е гг., нанесла удар не только по ее зримым основам - контролю и идеологии, но она еще привнесла и новые методы политического руководства. На смену жестким, даже жестоким, методам сталинского контроля приходят новые методы - методы неформального управления, базирующиеся на неформальных связях и отношениях. Например, в борьбе с хозяйственными структурами, нуждающийся в союзниках Хрущев, пытался неформально опереться на поддержку регионов и республик. Хрущев шел на очень серьезные, никак не оправданные с точки зрения государственных интересов, уступки республикам, пример - передача Крыма Украине. Но как следствие такой политики - появление еще одной мощной силы в среде бюрократии - региональной элиты. Общим итогом политики Хрущева стало то, что, несмотря на его объективное стремление воссоздать сверхконтролирующие способности мобилизационной системы, его действия, диктуемые интересами партийного аппарата как особой элитной группы, привели к общему кризису всей системы.
Н.С. Хрущев, опиравшийся на партийную и региональную элиту, объективно способствовал их консолидации и повышению общего политического влияния. Постепенно он становился заложником партийной бюрократии. Некоторое время политические условия не позволяли Хрущеву применять методы контроля над всей ее массой, он был вынужден ограничиваться персональным отстранением соперников, но когда, казалось, власть ему стала принадлежать безраздельно, выяснилось, что оппонируют ей не отдельные персоны или их группировки, а партийная бюрократия в целом. Заговор против Хрущева и его смещение выразили отмеченную уже выше тенденцию в методах управления государством - тенденцию к неформальным связям и отношениям при решении вопросов, от которых зависела судьба всего государства. Новый руководитель - Л.И. Брежнев - являлся ставленником именно партийной бюрократии, которая при нем превратилась из «обслуги» государства в его хозяина.
Отмена ротации и фактическая несменяемость руководителей заставляет Брежнева искать формы контроля над управлением не в русле субординации, так как это бы могло быть воспринято как покушение на интересы номенклатуры в целом, а неформально, через доверенных людей, организованных в кланы и группировки. Социальная, идейная мотивация формирования элиты со временем почти полностью вытесняется групповыми интересами, карьеристскими амбициями, личной корыстью, паразитизмом. Реальное содержание политической деятельности все больше отдаляется от ее формального назначения. Таким образом, первое из двух средств, необходимых для эффективной работы мобилизационной системы - контроль (или принуждение) - постепенно, но неуклонно приходило в негодность.
Следовательно, мотивацией к высокопроизводительному труду должна стать либо только беспримерная сознательность советских людей, либо необходимо включить какое-то новое средство, способное побудить их к этому. Косыгинская реформа и стала попыткой введения новой мотивации деятельности - материальной заинтересованности. Этот путь открывал перспективу постепенной трансформации мобилизационной модели, исчерпавшей уже свои исторические возможности, в инновационную. Однако введение новых - инновационных - стимулов происходило механически, без попыток взаимно приспособить их к прежним - мобилизационным средствам организации хозяйства. Материальная заинтересованность предполагает новый критерий эффективности - прибыльность (рентабельность), а регулятором прибыльности может быть только рынок. Противоречие между рынком и плановой системой управления не преодолимо, если эту систему не освободить от директивности. Но реформа проводилась одновременно с возрождением административно-отраслевого, то есть директивного управления. Бюрократия стала врагом рынка.
Врагом рынка была и идеология, именно в то самое время подготавливавшая советских людей к вступлению в «царство бескорыстия». Вопросом вопросов, заведшим реформу в тупик, стал вопрос об отношениях собственности. Именно из него вытекали вопросы об экономической самостоятельности и ответственности, а также заинтересованности. Решение этого вопроса в пользу многоукладности предполагало отказ от мобилизационного проекта, а следовательно нуждалось в глубокой ревизии официальной идеологии. Предпосылки к этому были - достаточно вспомнить последние статьи В.И. Ленина, где он признавал «перемену всей точки зрения нашей на социализм»[12]. Но в данное время ни общество, ни руководители к этому не были готовы, реформа сама собой сошла на нет.
Таким образом, ответственность за развитие в рамках утвердившейся модели, ввиду кризиса контроля, падает преимущественно на идеологию. Однако идеологический ресурс, который был в избытке в начале пути, в брежневские времена оказался в дефиците. Вот тогда-то в марксистско-ленинской идеологии и произошла роковая подмена: ресурс светлого будущего решили отложить, ради того, чтобы в полной мере «насладиться» достигнутым - развитым социализмом. Советская идеология перестала быть динамичной, возник идеологический застой. Сознанию советских людей была нанесена мировоззренческая травма: в привычные для них представления об идеалах, вдохновлявших прежние поколения на подвиги, втаскивалась спокойная, сытая, но тусклая действительность. Таким образом, идеология также оказалась не в силах обеспечить эффективность развития в русле мобилизации, и система стала медленно расшатываться и подгнивать.
Пришедший на смену Брежнева Ю.В. Андропов понимал, что речь идет о глубоком кризисе системы. Для того, чтобы вдохнуть жизнь в систему, прежде всего, нужно было восстановить контроль в широком смысле этого слова: над управлением, обществом, упорядочить все отношения, исключив из них неформальные связи - клановость, корпоративность, по сути, мафиозность. Вторая задача, которую Андропов намеревался решить - это необходимость актуализации идеологии. Можно с уверенностью сказать, что именно это он имел в виду, когда признался, что мы плохо знаем общество, в котором живем[13]. В этом русле Андропов и начал было действовать. То, что реформы намечались, свидетельствует ряд экспериментов, которые начали осуществляться в Грузии, Литве и Белоруссии[14]. Эти эксперименты очень напоминали черты косыгинской реформы, но в вопросах отношений собственности шли существенно дальше. Таким образом, вновь, как и в начальный период правления Брежнева, общий курс развития страны привел к «дилемме»: относиться к утвердившейся модели как к самодостаточной, или в рамках ее и с опорой на нее готовить переход к принципиально новой модели, раскрывающей более широкие возможности для инновации. Второй путь, таким образом, предполагал не только восстановление эффективного контроля, но и последующую трансформацию социальной и хозяйственной роли всех «элитных» групп, а следовательно, ревизию их властных возможностей. Все это не могло понравиться утвердившейся у власти бюрократии, поэтому сразу же после кончины Ю.В. Андропова бюрократия попыталась взять реванш, возведя к власти К.У. Черненко - человека из брежневского окружения и близкого ему по духу.
Каждый приход к власти нового советского руководителя все больше определялся неформальными, клановыми отношениями. Не официальным путем готовилась кандидатура будущего правителя, а исключительно на основе каких-то соглашений, каких-то частных обязательств, откровенных интриг. Так обстояло дело и с появлением во главе государства М.С. Горбачева[15]. Таким образом, неформальные связи и отношения становятся базой для осуществления власти. Групповые интересы все больше питались связями за пределами среды бюрократии и приблизились, в конце концов, к прямым контактам с криминальной средой. Особенно ярко это стало проявляться после принятия курса на развитие рыночных отношений. Государственный интерес в политике объективно вытеснялся интересами кланов. Именно это обстоятельство, по всей видимости, и было ключевым в подготовке краха всей государственной системы: власть утратила в глазах народа свой смысл и, как следствие, был утерян контроль над обществом. Политика, замешанная на балансе интересов кланов и группировок, не могла уже решать собственно государственные задачи, и, в конце концов, надежды народа, которые были в начале перестройки, сменились страшным разочарованием и обернулись полным пренебрежением лично к самому Горбачеву и ко всему тому, что он олицетворял, в том числе - к социалистическому строю.
Но подобное же происходило и в среде самих околовластных кланов: возвышение людей, на которых опирался Горбачев, естественно создавали угрозу для других, например, старых брежневских кадров, а также тех, которые выросли на местах, в национальных республиках. Ярким примером могут послужить события в декабре 1986 г. в Казахстане, в Алма-Ате. Тогда произошла смена руководства в республике, вместо Д.А. Кунаева был назначен Г.В. Колбин. Все дело заключалось в том, что русский Колбин никак не мог представлять интересы сложившегося при Кунаеве этнического клана. Ответом на это и стали массовые выступления казахской молодежи.
Это событие можно считать фактом-прогнозом: подобные процессы в разных формах происходили во всех республиках. А борьба национальных кланов за власть стала дополнительной подпиткой скрытого, гонимого, но не изжитого до конца национализма, а в ряде республик - сепаратизма. Этому способствовал сам Горбачев, который свою расшатывающуюся власть пытался удержать неформальными подпорками. Именно после визитов Горбачева и главного «архитектора перестройки» А.Н. Яковлева в Прибалтику там стали создаваться «народные фронты» - неформальные движения в «поддержку перестройки». На деле же, всю свою энергию эти фронты направили на борьбу с Центром. При этом на вооружение ими брались все идеи, которые могли, так или иначе, поставить власть в тупик, например, идеи свободы личности. В условиях банкротства официальной идеологии такие идеи становились особенно привлекательными. Таким образом, национализм и либерализм, причем в крайних формах антисоветизма и русофобии, постепенно становились мировоззренческой базой, на которой консолидировались, все, кто разочаровался в социализме.
В определенный момент ситуация стала неуправляемой. Этому способствовала и тактика руководства, направленная на умиротворение оппозиции с помощью уступок. Самый яркий тому пример - фактический отказ от борьбы за сохранение КПСС в качестве руководящей политической силы. В результате, становой хребет советской государственности был сломлен. Горбачев, потеряв контроль над страной, потерял и опору внутри самого руководства. В руководстве произошел раскол. Постепенно сформировался новый центр власти в лице Верховного Совета РСФСР, который возглавил Б.Н. Ельцин, как главный борец с советской бюрократией, привилегиями, главный защитник свобод и прав граждан, радетель восстановления поруганных прав национальностей и т.д. Вот это и предопределило крах Советского Союза.
Мы оставили в стороне внешний фактор, который сыграл, безусловно, одну из самых важных ролей в развале Союза, но, думается, что уже и без анализа этого фактора ясно, что внутренний кризис уже сам по себе нес смертельную для государства угрозу.
Главными причинами развала Советского Союза были кризис мобилизационной системы и возникший на этой почве кризис легитимности власти, а горбачевская перестройка стала не лекарством от болезни, а ядом. Однако все утверждения, что крах был неизбежен, не выдерживают никакой критики, как только мы выйдем за рамки распространенных сегодня либеральных представлений об образцовом жизнеустройстве. Альтернативой могло стать продолжение андроповского курса. Для этого надо было преодолеть клановость, восстановить контроль над бюрократией, исключить из методов управления государством неформальные связи, коррупцию. Кроме того, необходимо было восстановить действенность идеологии, актуализировать ее, или, хотя бы, просто объяснить людям, что происходит.
Необходимы были также масштабные реформы инновационной направленности, но с безусловной опорой на мобилизационный стержень до тех пор, пока не будет накоплено достаточное количество ресурсов. По мере накопления ресурсов и разряжения кризиса, мобилизационная система могла бы безболезненно и естественным образом отмереть.
Однако клановая, мафиозная манера руководства сковывала политику власти: интересы государственные заслонялись интересами кланов. Выработать в этих условиях какую-то стратегию, подобную той, которую наметил Ю.В. Андропов, М.С. Горбачев попросту не сумел. Он был заложником клановой системы, и, в результате, отдал этим кланам власть.
Библиография