Московский государственный университет
Мобилизационная модель развития в СССР (1945 - 1991 гг.). Кризис и попытки его преодоления
Шадрин Андрей Юрьевич
Необходимость оправдания развала СССР - величайшей геополитической катастрофы ХХ века - вынуждала активных инициаторов этого процесса обращаться к тем аргументам, которые доказывали бы полную историческую несостоятельность советской модели развития. Главные из подобных аргументов десятилетиями накапливались в ходе «холодной войны» и в 50-е гг. ХХ в. были систематизированы в концепции тоталитаризма[1]. Эта концепция, типологизирующая советский социализм и, скажем, германский нацизм как одинаково тоталитарные по своей природе, ставит нынешнюю Россию в ущербную позицию: ее суверенитет сковывается необходимостью оправдываться за свое прошлое, «отчитываться» перед «цивилизованным» миром за устранение его «родовых» признаков и последствий.
Основания для такой типологизации ее сторонники видят лишь в русле чисто внешних, формальных черт: общая мессианская моноидеология; единственная партия и ее обожествляемый вождь; государственная машина принуждения, развязывающая массовые репрессии, террор, преследование инакомыслия; монополия на информацию; централизованно управляемая мобилизационная экономика[2]. Именно отказ от сущностного подхода к исследованию систем, зачисляемых в «тоталитарные», привел его адептов к абсурдной ситуации, «когда всем… в целом было ясно, что следует понимать под тоталитаризмом, но определить более или менее точные границы этого феномена и установить его основные черты так и не удавалось»[3]. Таким образом, «при всем разнообразии предлагаемых концептуализаций тоталитарной системы какого-то подобия консенсуса по поводу ее основных характеристик и составляющих… на сегодняшний день не существует»[4]. Следовательно, концепция тоталитаризма не может рассматриваться в качестве универсального научного объяснения, а является лишь средством идеологической борьбы: «идеологи никогда не доходят до рационального анализа сходства и различий, ибо анализ даже самых сходных технологий в «сталинизме» и фашизме показывает, что речь идет о совершенно разных явлениях, лежащих на двух разных цивилизационных путях»[5].
Более того, поиск общей «природы» советского, итальянского, немецкого и пр. «тоталитаризмов» именно как антиподов западной «демократии» в условиях тектонически меняющегося мироустройства грозит даже дезавуированием самой фундаментальной дихотомии «тоталитаризм - демократия». Со всей очевидностью это предстает в одной из недавних крупных работ «столпа» «тоталитаристской концепции» З. Бжезинского «Еще один шанс. Три президента и кризис американской сверхдержавы»: «Американцы должны осознать, что их стандарты потребления скоро придут в открытое столкновение со все более нетерпеливыми эгалитарными устремлениями»[6]. Бжезинский, подчеркивая, что Америка «является подлинно демократической страной», вместе с тем ставит под сомнение подготовленность американской политической и социальной модели к защите американских интересов в новых условиях. Суть этих изменений он видит в необходимости централизации государственной власти, мобилизации финансовой системы, повышении ответственности граждан перед государством (но не государства перед гражданами), а также, что самое поразительное, в выработке единой государственной идеологии и персонификации власти: «В ближайшие годы президент должен будет оказать сильное личное влияние в деле просвещения общественности»[7]. Чем же американский президент будет отличаться от вождя? Таким образом, получается, что усвоение демократической Америкой «тоталитарных» черт диктуется вовсе не природой системы, а меняющимися условиями существования и дальнейшего развития системы.
Именно через призму объективных условий, а не природной предрасположенности следует подходить к особенностям советского строя. Менялись условия - менялась и степень государственного вмешательства в жизнь людей. Наиболее продуктивно такой подход в последние годы развился с введением в науку понятия «мобилизационный тип развития»[8]. Мобилизационный тип развития формируется в ответ на дефицит необходимых для развития ресурсов - материальных, интеллектуальных, внешнеполитических, ресурса времени, рабочей силы и т.д. Пример послевоенного развития СССР является прекрасной иллюстрацией непосредственной связи между объективными условиями существования советского государства и особенностями его общего устройства. Попытка применения мобилизационного подхода к общеизвестным и неоспоримым фактам последующей истории Советского Союза вплоть до его развала позволяет выстроить общую непротиворечивую историческую картину.
Ситуация с ресурсами, которыми СССР располагал после войны, катастрофически усугублялась целым рядом обстоятельств. Во-первых, еще в ходе войны возникает реальная угроза начала новой войны. Известно, что еще весной 1945 года западными союзниками был разработан план с красноречивым названием «Немыслимое», предполагавший новую войну, теперь против Советского Союза, с использованием военного потенциала, Германии[9]. Этот план не был реализован, но в «холодных» формах, то есть без применения военных средств, тем не менее, он вскоре начал осуществляться. «Холодная война» в любой момент могла превратиться в «горячую». Этим продиктованы задачи форсированного восстановления потенциала СССР, определенные в четвертом пятилетнем плане. Заметим: плановые сроки восстановления фактически совпадали со сроками разрушения.
Во-вторых, Советский Союз вынужден был помогать тем странам, которые рассматривались им как потенциальные союзники. В это самое время США проводили свой план Маршалла, план гигантской экономической помощи пострадавшим от войны странам (которая, кстати, многократно окупилась буквально через несколько лет). Поэтому СССР был вынужден осуществить что-то подобное плану Маршалла, то есть поделиться своими скудными ресурсами с другими странами. Таким образом, чтобы решить главную историческую задачу на тот момент - подготовиться к отражению военной угрозы, Советский Союз вынужден был мобилизовать все оставшиеся после войны ресурсы для того, чтобы максимально эффективно и целенаправленно их использовать. А это означало установление максимально возможного государственного контроля над этими ресурсами, в том числе - и над человеческими.
Единственными средствами мобилизации людских ресурсов могут быть принуждение и убеждение. В соответствие с этим и должен быть построен механизм проведения мобилизации. В ходе решения этих задач получила дальнейшее совершенствование сложившаяся уже к тому времени сверхцентрализованная система контроля. Складывавшаяся на ранних этапах советской государственности элита («номенклатура») была функционально однородна: и партийные аппаратчики, и народные комиссары, возглавлявшие органы управления (хозяйственные, военные, охранительные и т.д.), являлись представителями одного социального слоя[10]. В социальном и функциональном смысле интересы у людей, принимающих ответственные решения, совпадали. Однако, по мере нарастания и усложнения государственных задач, возникала необходимость функциональной дифференциации: представители власти - политики все больше превращались в специалистов-управленцев. Министерская реформа в 1947 г. официально закрепила такое уже сложившееся разделение труда внутри элиты. В результате, политический режим, «ликвидировав прежние социальные антагонизмы… воспроизвел социальные противоречия внутри себя в форме противопоставления между различными элементами управленческо-бюрократического аппарата (ведомствами, отраслями, регионами, предприятиями и т.д.), вокруг которых и возникли многочисленные партикулярные группы интересов»[11]. Контроль за министерствами осуществлял партийный аппарат. Партийные чиновники сами, в свою очередь находились под контролем органов госбезопасности. Все эти государственные и фактически надгосударственные органы находились под контролем лично самого И.В. Сталина. Таким образом, то, что мы называем мобилизационной системой развития, к концу правления Сталина, было полностью и целиком замкнуто на его личности. Сама же мобилизационная система оказалась на пике своих возможностей.
Второй составляющей вслед за организацией контроля в мобилизационной системе является идеология. Ее состояние в послевоенные годы можно определить как близкое к кризису. Во-первых, один из фундаментальных принципов марксистско-ленинской идеологии - принцип пролетарского интернационализма - не вполне выдержал испытания в годы Великой Отечественной войны. Принцип интернационализма необходимо было наполнять новым содержанием, отказываясь при этом от многих прежних представлений: использовать принцип интернационализма для мобилизации народа в решении национальных задач было не логично. В прямой связи с этим противоречием становится борьба с космополитизмом, в понятие которого пытались облечь изжившие себя теперь представления об интернационализме.
Во-вторых, война стала испытанием доверия народа к власти. А многие катастрофические неудачи в первый период войны были как раз связаны с ошибками и просчетами этой власти. В-третьих, более 70 миллионов советских граждан в годы войны оказались под непосредственным воздействием нацистской пропаганды (были в плену, в оккупации, угнаны в Германию). В-четвертых, советские солдаты, вступив в Европу, стали сравнивать тамошнюю жизнь со своей. Эти сравнения чаще всего были дополнительным испытанием для лояльности. В-пятых, Победа была достигнута не только ценой невиданных жертв, но и ценой духовных, психологических травм: люди попросту устали от лишений, страха, ожиданий. Многие считали, что с победой наступит отдых, т.е. они готовились расслабиться. Но расслабление никак не согласовывалось с теми задачами, о которых велась речь. Для мобилизации необходимо было задействовать все имеющиеся средства пропаганды нужных настроений. Кроме печати и радио, которые и так находились под прямым государственным контролем, такими идеологическими средствами были кино, литература, театр, музыка. Партийные постановления 1946 - 1948 гг. окончательно превратили эти направления культурной жизни в средство мобилизации.
К началу 1950-х гг. ценой неимоверных усилий СССР сумел воссоздать свою промышленность в таком виде, который позволил многократно повысить военный потенциал и решающим образом снизить угрозу нападения. Советский Союз обладал уже атомной бомбой (а вскоре была уже и водородная), и теперь начинать войну с ним Соединенным Штатам Америки было для себя очень опасно. Ликвидация фатальной угрозы войны создала предпосылку будущей «оттепели»: теперь перед страной уже не стояла необходимость столь форсированного развития, можно было обратиться к решению и социальных задач. Кроме того, исчезала необходимость столь жесткого вмешательства государства в жизнь граждан - как раз то, что и происходило во времена «оттепели».
Страна восстала из пепла в считанные годы, все осознавали ее возросшую военную и экономическую мощь, понимали мировое значение СССР, и все растущая убежденность во всесилии социалистического строя подтолкнула Сталина придать новое звучание советской идеологии.
Основу советской идеологии составлял образ светлого будущего, призванный компенсировать те лишения и оправдать те жертвы, которые несли люди для его приближения. В этом смысле идеология СССР мало отличалась от тех идеологем, которые использовались на более ранних, даже древних этапах российской государственности. Идеология всегда имеет главную цель - объяснять существующий порядок вещей, объединить власть с народом. Одним из первых, кто попытался придать идеологии конкретную и доступную форму, был Ярослав Мудрый. Возведя храм Святой Софии и Золотые Ворота в Киеве, он «объявил» тем самым на весь мир, что отныне Русь - Святая земля, именно здесь следует ожидать второго пришествия Иисуса Христа, и именно отсюда, с Руси, пойдет по всему миру Тысячелетнее Царство Господне. Так был создан образ светлого будущего, рая на земле, а на Русь возлагалась миссия спасения мира. В этом же духе выстраивается и идеология «Москва - Третий Рим». Сила убежденности в священной миссии России и ее царей-помазанников была столь велика, что, несмотря на все зверства и сумасбродства помазанника Ивана Грозного, характерные скорее для средневековой Европы, чем для России, в стране не было ни одного сколько-нибудь крупного народного восстания. И, наоборот, как только в конце ХVI в. династия помазанников пресеклась, тут же началась Смута: все цари, включая избранных на Земских Соборах, считались самозваными. Во многом, поэтому весь последующий XVII в. был «бунташным». мобилизационный мессианский идеология политический
Образ светлого будущего и представление о мессианской роли России в вопросе приближения этого будущего для всего человечества составляли основу и советской идеологии. На первых порах роль России, Советского Союза сводилась к подготовке мировой революции. Однако к концу жизни Сталин, решивший, что возможности социалистического строя безграничны, окончательно переориентировал идеологическую концепцию: он заключил, что поворот мира к социализму произойдет, если СССР в условиях мирного сосуществования одержит победу в экономическом соревновании с капиталистической системой. В своей работе «Экономические проблемы социализма в СССР» он конкретизировал цель производства при социализме - удовлетворение потребностей трудящихся. Теперь получалось, что советские люди просто обязаны жить лучше, чем кто бы то ни было. Однако одновременно люди усвоили, что успехом может считаться только превосходство над Америкой по всем статьям.
Со смертью Сталина исчез главный контролирующий субъект, а кроме того, были практически утрачены коммуникативные возможности для осуществления контроля над деятельностью основных государственных структур. Каждая из них обладала определенными возможностями и имела довольно существенные предпосылки для того, чтобы превратиться в сердце всего государственного организма. Таким образом могла бы восстановиться прежняя мобилизационная система. Путь к полновластию Н.С. Хрущева было бы неправильно сводить только к его личной борьбе с Л.П.Берией и Г.М. Маленковым: за личностями стояли структуры со своими особенными интересами. Поэтому Хрущев не ограничился только ликвидацией Берии, он поставил органы госбезопасности под строгий партийный контроль. Следующим препятствием на пути к полной власти партийной бюрократии являлся Совет Министров во главе с Маленковым. Сначала Хрущев инициирует кампанию по борьбе с хозяйственным бюрократизмом, а затем вообще переходит к открытой атаке на Совет Министров, стремится расчленить и ослабить его с помощью децентрализации системы управления. Особым направлением борьбы за власть становится борьба двух концепций хозяйственного развития. Ярче всего это проявилось в принятии курса на освоение Целины. Подъем сельского хозяйства был неотложной задачей. Маленков предлагал решить проблему с помощью интенсификации имеющейся сельскохозяйственной производственной базы. Хрущев же ратовал за освоение Целины, то есть за продолжение экстенсивного развития. Эти предложения были отнюдь не случайны. Дело в том, что интенсивный путь развития предполагал утверждение на первых ролях именно специалистов, хозяйственников. И наоборот, экстенсивный путь оставлял широкие возможности для партийного директивного руководства. В результате, к концу 1950-х гг. КПСС оказывается главной и единственной надгосударственной структурой.