А Батюшков стоит на корабле, прощай, обманный берег Альбиона.
Ни разума, ни света, ни закона в грядущей вологодской мгле.
< ..>
Кому медовые ковриги.
Кому пудовые вериги.
А я?17
Открытие моря как эстетической реальности в русской поэзии связывает с К. Батюшковым А. Кушнер:
Кто первый море к нам в поэзию привел
И строки увлажнил туманом и волнами?
Я вижу, как его внимательно прочел
Курчавый ученик с блестящими глазами18.
Переоткрытие прошлого, в том числе поэтического, - один из самых продуктивных сценариев появления «нового» в современной литературе, и внимание к допушкинской эпохе, воспринимаемой как период, предшествующий оформлению системных связей русской литературы, вполне объяснимо. «Аналитическое» чтение в этом отношении столь же характерно, как и чтение «редактирующее». В уже цитировавшемся эссе В. Шубинского есть показательная оценка: «Очень полезно, пока XVIII и XIX век “под паром” и инерция читательского восприятия отключена, поднять престиж допушкинского периода русской литературы»19. Это пребывание «под паром» объясняет еще один соотносимый с «батюшковским мифом» мотив, четвертый, - мотив смертности поэтического слова.
В лирике О. Юрьева есть стихотворение с батюшковским эпиграфом, мотивы которого представляют собой «амальгаму» из мотивов Г. Державина и К. Батюшкова. В нем «холод» российских реалий связывается с «осыпанием» поэтических записей, но «знобкие музы» способны преодолеть «оледенение», подарить надежду: попросить у сонных мурз сердцу вылечить озноб пожелать у знобких муз в спелом небе белый сноп белый сноп20.
Та же логика возрождения в гибели, возвращения слова через молчание реализуется в еще одном стихотворении с батюшковским эпиграфом - у А. Пурина:
Дремотное баюканье олив, благоуханье рая...
Но Время, и богов испепелив, течет, играя.
Субстанции властительнее нет, неумолимей, неуловимей!
Твоему, поэт,
Оно сродни напеву21.
Не все варианты рецепции творчества К. Батюшкова связаны с описанными мотивами. В русской поэзии 1970-х - 2000-х годов есть и примеры текстов, в которых образ поэта выстраивается по иным моделям. Это стихотворения, посвященные К. Батюшкову, созданные О. Чухонцевым, Г. Айги, Л. Лосевым. Почти все они оказались рассмотрены критиками, но на некоторые значимые детали следует указать.
Стихотворение Г. Айги «Дом поэта в Вологде» (1966) строится на сопряжении конкретного (« дом в Вологде») и универсального (« дом поэта») через свидетельство-размышление современника: тексту предшествует цитата из стихотворения П. А. Вяземского, и портрет поэта строится как созданный световыми эффектами, возникающий в разрывах зримого: а рядом - шелка окружение: разорванного будто в смеси - сияния его и дрожи: непрекращаемой: виска - лицо меняющей как в ветре - в сияньи шелка - словно облика: из праха! - сущего: всего22.
Лицо-«драгоценность», созданное «сиянием» и «дрожью», преподнесено как видение; контакт с ним истолкован как «эпифания», чудо. В других текстах Айги, посвященных историческим фигурам, точкой отсчета нередко оказывается конкретное биографическое событие. Если этот ход реализуется и здесь, можно предположить, что акцент на лице будет связан с какими-то биографическими свидетельствами. Несколько свидетельств, связанных с мотивом «лица без лица», приведены в книге Л. Н. Майкова. Самый характерный пример - выдержка из воспоминаний Н. Берга: «Как ни вглядывался я, никакого следа безумия не находил на его <...> лице. <...> Это совершенная молния: переходы от спокойствия к беспокойству, от улыбки к суровому выражению чрезвычайно быстры. < .. > В одну из < . .> минут < . .> мне пришло в голову срисовать его сзади. Я подумал: это будет Батюшков, без лица, обращенный к нам спиной. »23
В той же книге на правах приложения приведена «Записка» доктора А. Дитриха, который упоминает о том, что Батюшков во время болезни прятал лицо: «Все сегодняшнее утро он провел в своей комнате, пряча заплаканное лицо в подушки» (Майков: 338).
В качестве еще одного вероятного интертекстуального слоя можно указать на ряд текстов самого К. Батюшкова, разрабатывающих мотив «праха», и прежде всего стихотворение «К другу», в котором «прах» связан с мотивом «онемения»:
Как в воздухе перо кружится здесь и там,
Как в вихре тонкий прах летает,
Как судно без руля стремится по волнам И вечно пристани не знает, -
Так ум мой посреди сомнений погибал.
Все жизни прелести затмились;
Мой гений в горести светильник погашал,
И музы светлые сокрылись24.
Два стихотворения О. Чухонцева о К. Батюшкове - «Батюшков» (1977) и «Я видел Батюшкова: нервный взгляд.» (1995) - прокомментированы А. Скворцовым. Характеризуя первое из них, критик усматривает его содержание в поэтологической полемике с А. Кушнером: «Перед нами - скрытое поэтическое соревнование авторов-современников. <...> В первом случае <...> Кушнер утверждает <.> излюбленную мысль о вечном торжестве жизни <.> Во втором изображается жизненный путь поэта, для которого детали бытия перестают существовать» [16: 113].
Соглашаясь со всеми выявленными исследователем контекстами, считаем необходимым указать на еще один, «табачный», позволяющий уточнить смысл стихотворения О. Чухонцева:
Как табак доставал, да кальян набивал, да колечки пускал в потолок.
На атласе курил, по шелку рассыпал кучерявый со сна хохолок25.
Этот «табачный» контекст, связанный с культурными коннотациями курения как медиативного занятия, появляется в письме К. Батюшкова к Н. Гнедичу от 9 августа 1809 года: «Табаку ожидаю, как цветок росы; если можешь прислать турецкого, хорошего, лучшего, такого, что не стыдно курить в Магометовом раю, на лоне гурий: с аравийским ароматом, с алоем, шафраном, с анемонами, с ананасовым соком.»26
«Воскурившийся» Батюшков О. Чухонцева - не просто отстраненный от мира эпикуреец, но прежде всего человек «золотого века», в котором «табак, пересекая национальные границы, создавал новые культурные стереотипы, напряжение и взаимодействие между которыми отражалось в русской и западноевропейских литературах» [17: 330].
Последний знаковый текст этого периода, посвященный К. Батюшкову, - стихотворение Л. Лосева «Батюшков (Der russische Walzer)» из цикла «Выписки из русской поэзии» (1976-1979). Как и другие стихотворения цикла, оно варьирует мотивы гибельности письма, несвободы поэта. О многих важных для понимания этого стихотворения контекстах убедительно написала А. Сергеева-Клятис, однако ключ к его прочтению ею все же не был найден. Между тем он существует и, как это бывает с текстами Л. Лосева, связан с конкретными фактами литературного быта [6].
Справедливо указывая, что в стихотворении К. Батюшкова «поэзия, как и искусство вообще, не в силах изменить мир», а спектакль, подготовленный декоратором Пьетро Гонзаго в зимнем парке, является метафорой бессилия искусства, исследовательница исходит из того, что «странное сближение» Гонзаго и Батюшкова - это условность, вызванная уравниванием «русского» и «зимнего» [13]. Между тем и «театральный», и «зимний», и «античный» коды стихотворения могут быть объяснены иначе.
В монографии В. Кошелева, посвященной биографии К. Батюшкова, упоминается о празднестве в Павловске по случаю возвращения из Франции Александра I. В рамках этого праздника была написана «сентиментальная аллегория» «Сцены четырех возрастов»27, одним из авторов которой был и К. Батюшков, в письме к П. Вяземскому от 27 июля 1814 года выразивший неудовольствие по поводу навязанного соавторства: «Дали мне программу, и по ней я принужден был нанизывать стихи и прозу. < . .> Пришел какой-то Корсаков, который примешал свое, пришел Державин, который примешал свое < . .> - и изо всего вышла смесь, достойная нашего Парнаса, и вовсе не достойная ни торжественного дня, ни зрителя!» (цит. по: [8: 188-189]).
В письме А. Нелединского-Мелецкого к дочери, цитируемом далее, есть прямое упоминание о П. Гонзага: «При приближении императора будут петь мои куплеты, музыка Бортнянского. < . .> Потом войдут в Розовый Павильон, по четырем сторонам которого будут четыре возраста <...>. Тут исполнены будут сцены, состоящие из пения и танцев. Музыка Кавоса и Антанолини, декорации Гонзага, костюмы русские. Проза и стихи этих сцен сочинены Батюшковым» (цит. по: [8: 189]).
Таким образом, «неожиданное сближение» Батюшкова и Гонзага объясняется вовсе не широким контекстом Александровской эпохи, а пересечением поэта и художника в рамках одного конкретного литературно-музыкального проекта.
Нет сомнений, что в лосевском стихотворении «образ балета в морозном лесу - метафора русской культуры» [13], но и у этого образа есть конкретное объяснение. В батюшковском тексте «Вечер у Кантемира» «ледяной» код появляется в ситуации, когда русский поэт пытается убедить своих гостей в возможности европейской культуры в России. Более других упорствует в сомнениях Аббат В.: «Как можно сеять науки там, где осенью серп земледельца пожинает редкие класы на броздах, потом его орошенных; где зимою от холоду чугун распадается и топор жидкости рубит?»28
«Заполярный пейзаж» стихотворения, таким образом, - это увиденная скептиком батюшков- ская Гиперборея.
Вписывание Лосевым в русские «Сцены четырех возрастов» «Психей и Хлой» объясняется, кажется, абсолютизацией античного кода К. Батюшковым, в цитировавшемся выше письме изобразившем с его помощью даже деревенскую сцену: «Я отворил окно и вижу: нимфа Ио ходит, голубушка, и мычит бог весть о чем; две Леды кричат немилосердно»29.
Отсылкой к батюшковским текстам может быть объяснено и сближение у Л. Лосева «безумия» и «сна»: Ах, не так ли и Батюшков наш погружался в безумие спячки?30
Трактовка сна как сугубо «поэтического» состояния может быть возведена к «Похвальному слову сну»: «сон есть признак великого духа и доброй души. Доброй души - ибо сонливый человек неспособен делать зла, которое требует великих усилий, беспокойства и беспрестанной деятельности. < . .> ... сон есть стихия лучших поэтов»31.
Взаимосоотнесение «безумия» и «сна» может быть объяснено отсылкой к одному из последних стихотворений поэта:
Я просыпаюся, чтобы заснуть,
И сплю, чтоб вечно просыпаться32.
Объяснить можно и немецкое название лосевского стихотворения, приведенное в скобках. «Вальцер» - сугубо немецкое изобретение, относимое историками танца к середине XVIII века; широкое распространение вальса связывается с эпохой Венского конгресса [4], что хронологически сопоставимо со «Сценами четырех возрастов». Отсылка к немецкому языку может быть объяснена не только указанием на генезис танца, но и воспоминанием о немецких эпизодах биографии К. Батюшкова, не исключая и немецкоязычные «Записки» доктора А. Дитриха.
«Русским» немецкий Walzer в стихотворении Л. Лосева делают, как представляется, историко-культурные коннотации танца в широком диапазоне от вальса А. Грибоедова до «Русского вальса» Д. Шостаковича [15], а также смыслы, закрепленные за танцевальностью в художественном мире поэта. О них в комментариях к «Опытам в стихах и прозе» написала И. М. Семенко: «Танец, вернее, “плясовой напев” - одна из моделей батюшковского стиха. И в саму его мечту о прекрасном мире гармонии и счастья входило представление об античном ритуальном танце, как вечном хороводе “муз и граций”» [12: 455].
Название стихотворения Л. Лосева, таким образом, синтезирует разноплановые отсылки к эпохе, биографии и поэтической семантике лирики К. Батюшкова.
Заключение
Обобщая наблюдения, можно отметить несколько общих принципов художественной рецепции творчества К. Батюшкова в поэзии 1970-х - 2000-х годов: неразделимость биографического и текстуального, собственно батюшковских текстов и различных свидетельств о нем; синтетичность биографического мифа, его ассоциативная открытость; опосредованность батюшковских стихотворений актуальным для поэта кругом литературных ассоциаций; стремление к репрезентативности аллюзии, к универсализации закрепленного за ней смысла; включение батюшковского мотивного ряда в собственный образно-ассоциативный код. В новейшей поэтологии «русский Гельдерлин », таким образом, становится фигурой, важность которой определяется не только и не столько культурным мифом о «поэте-безумце», сколько значимостью феномена «другого канона».
литература батюшков лирика писатель
Примечания
1 Кобрин К. Человек, которому (не) повезло // Октябрь. 1995. № 2. С. 183.
2 Шубинский В. Наше необщее вчера [Электронный ресурс]. (дата обращения 20.08.2019).
3 Шаламов В. Т Четвертая Вологда // Собрание сочинений: В 6 т. Т 4: Автобиографическая проза. М.: Книжный Клуб Книговек, 2013. С. 51.
4 Кривулин В. Путешествие рядом с Батюшковым // Часы. 1981. № 34. С. 63-64.
5 Кушнер А. Заметки на полях стихотворений Батюшкова // Новый мир. 2006. № 9. С. 152-168.
6 Беляков А. Книга стихотворений. М.: ОГИ, 2001. 88 с. [Электронный ресурс]. (дата обращения 20.08.2019).
7 Метельков А. «Ночь-лисица съест луну...». Стихи (дата обращения 20.08.2019).
8 Немировская Ю. Стихотворения [Электронный ресурс]. (дата обращения 20.08.2019).
9 Кружков Г. Кружащийся дервиш. Стихи // Знамя. 2014. № 9. С. 49-54.
10 Шварц Е. Западно-восточный ветер: Новые стихотворения. СПб.: Пушкинский фонд, 1997. 96 с. [Электронный ресурс]. (дата обращения 20.08.2019).
11 Кононов Н. Пароль. Зимний сборник. М.: Новое литературное обозрение, 2001. С. 45.
12 Пурин А. Памяти Бориса Рыжего [Электронный ресурс]. (дата обращения 20.08.2019).
13 Рыжий Б. «Вырви из «Знамени» этот листок.». Стихи [Электронный ресурс]. (дата обращения 20.08.2019).
14 Тавров А. Буква на языке [Электронный ресурс]. (дата обращения 20.08.2019).
15 Ильянен А. И финн. Тверь: KOLONNA Publications, 1997. С. 155-156.
16 Шульпяков Г. Странник печального образа [Электронный ресурс]. (дата обращения 20.08.2019).
17 Жук В. Как разумные мерины. Стихи [Электронный ресурс]. (дата обращения 20.08.2019).