МИФ О К.Н. БАТЮШКОВЕ В РУССКОЙ ПОЭЗИИ 1970-х - 2000-х ГОДОВ
АЛЕКСАНДР АНАТОЛЬЕВИЧ ЖИТЕНЕВ
доктор филологических наук, доцент кафедры русской литературы XX-XXI веков, теории литературы и гуманитарных наук филологического факультета Воронежский государственный университет (Воронеж, Российская Федерация)
Рубеж XX-XXI веков в русской поэзии - период активного пересмотра параметров поэтического текста, при этом в дискуссиях о поэзии важную роль имеет взаимодействие с литературным каноном. Разделенность русской литературы XX века на советскую и эмигрантскую, подцензурную и неподцензурную обусловила появление целого ряда альтернативных прочтений классики. Восприятие К. Батюшкова является одним из самых показательных примеров такого рода. В статье исследуются варианты взаимодействия поэтов 1970-х - 2000-х годов с батюшковским мифом. Обобщая наблюдения, можно отметить несколько общих принципов рецепции творчества К. Батюшкова в русской поэзии: неразделимость биографических свидетельств о поэте и его текстов; опосредованность восприятия творчества К. Батюшкова актуальным для современного поэта кругом литературных ассоциаций; включение батюшковского мотивного ряда в собственный эстетический код. Установлено, что в рецепции творчества К. Батюшкова существуют четыре продуктивные линии: Батюшков оказывается первообразом поэта как такового, рассматривается как «пограничная» фигура, посредник между земным и запредельным; в некоторых контекстах он интерпретируется как поэт-«путешественник»; с его «пограничностью» соотносятся также мотивы смертности и «реинкарнации» поэтического слова. В новейшей поэтологии «русский Гельдерлин », таким образом, становится важной фигурой, не только и не столько культурным мифом о «поэте - безумце», сколько значимостью феномена «другого канона».
Ключевые слова: К. Батюшков, современная русская поэзия, художественная рецепция, литературный канон, поэтология, миф
Aleksandr A. Zhitenev, Doctor of Philology, Voronezh State University
(Voronezh, Russian Federation)
MYTH ABOUT K. N. BATYUSHKOV IN RUSSIAN POETRY FROM BETWEEN THE 1970s AND THE 2000s
In Russian poetry, the turn of the XXI century was a period when poetic text parameters were actively revised, while the interaction with the literary canon played an important role in the poetry-related discussions. The division of the XX century Russian literature into Soviet and emigrant, censored and uncensored ones has led to the occurrence of a number of classics alternative interpretations. Perception of K. Batyushkov is one of the most illustrative examples of this kind. This article examines the interaction options of the poets from between the 1970s and the 2000s with the Batyushkov myth. Summarizing the findings, several general principles of understanding the creative works of K. Batyushkov can be noted in Russian poetry: the inseparability of biographical evidence about the poet from his texts; mediation of understanding Batyushkov's creative works through a circle of literary associations relevant for a modern poet; and the inclusion of Batyushkov motif sequence in one's own aesthetic code. Four productive lines were established in the perception of Batyushkov's creative works: Batyushkov is seen as the prototype of the poet as such, he is regarded as a “borderline” figure, a mediator between the earthly and the transcendent; in some contexts, he is interpreted as a “travelling” poet; his “bordering” also refers to the motif of mortality and the “reincarnation” of the poetic word. Thus “Russian Hцlderlin” becomes an important figure in the latest poetology, whose value is determined not only by the cultural myth of a “mad poet”, but also by the significance of the “other canon” phenomenon.
Keywords: K. Batyushkov, contemporary Russian poetry, reception, literary canon, poetology, myth
Введение
В русской поэзии 1970-х - 2000-х годов проблема взаимодействия с литературным каноном - одна из наиболее сложных. Разделенность русской литературы XX века на советскую и эмигрантскую, подцензурную и неподцензурную обусловила появление целого ряда альтернативных прочтений классики. Начиная с рубежа 1980-1990-х центробежные процессы в литературном поле принимают необратимый характер, и «взаимосвязь разных ценностных построений» в нем предстает как «множество неупорядоченных <...> позиций» [3: 59-60]. Канон перестает быть «твердым», подвергается переоцениванию и переоформлению [9: 25]. В то же время стремление писателя к самолегитимации в условиях кризиса ценностей делает неизбежной апелляцию к классике как набору эталонов, определяющих «правильность литературной коммуникации» [5: 9]. Стремление к деидеологизации канона определяет появление многочисленных «личных» прочтений, в которых «многозначность классических текстов позволяет актуализировать их “боковые” смыслы» [11: 79]. Фигуры из литературного канона оказываются вовлечены в разнонаправленные процессы «антитетического дополнения», «движения к персонализованному контр-возвышенному» и др. [1: 18]. Интерпретация поэтических фигур рубежа XVIII-XIX веков в этой связи представляет особый интерес, поскольку осуществляется в режиме «редактирующего» чтения, преодолевающего одни культурные стереотипы ради закрепления других. Восприятие К. Батюшкова в русской поэзии 1970-х - 2000-х годов является одним из самых показательных примеров такого рода, отчетливо выявляющих взаимосвязь процессов «канонизации» с герменевтическим горизонтом эпохи.
В рецепции К. Батюшкова в литературе конца прошлого века можно отчетливо выделить два полюса. С одной стороны, он воспринимается как архаическая фигура, почти вытесненная из литературного сознания более поздними авторами. К. Кобрин пишет в этой связи о его заслоненности А. Пушкиным: «В год своего двухсотлетнего юбилея наш герой уже окончательно перешел из категории звезд в категорию сателлитов»1. В. Шубинский отмечает его вытесненность О. Мандельштамом: «Я помню, как <.> один из моих друзей недоуменно спрашивал меня: “Вот ты говоришь - почитай Батюшкова, он повлиял на Мандельштама. Но зачем мне какой- то древний Батюшков, если есть Мандельштам?»2
С другой стороны, для авторов, представляющих неподцензурную литературу, К. Батюшков кажется фигурой, недостаточно освоенной официозом и потому ценной, представляющей «другой канон». О личностном «переоткрытии» Батюшкова пишет В. Шаламов: «Только взрослым мне удалось <.> понять его удивительную допушкинскую власть над словом - более свободную, чем у Пушкина, более необузданную, хранящую самые неожиданные открытия»3.
Своей историософичностью К. Батюшков оказался дорог В. Кривулину: «Батюшков сжигает свою библиотеку <.> и эта первая его - предромантическая! - любовь к истории <.> которая ничем никогда не кончается <.> Но когда язык проваливается в бездну - слаще этого нет ничего»4.
Между полюсами отчуждения и пристрастного чтения пролегает большое поле, образованное примерами рецепции, зависимой от литературных и биографических стереотипов. Оно предполагает апологетическое, но «отредактированное» прочтение. Самая показательная здесь фигура - А. Кушнер, который в эссе о поэте прямо говорит о перспективности редукции его лирики к отдельным формулам: « Некоторые строки Батюшкова, утопающие в его длинных стиховых периодах, хочется вытащить и спасти от забвения. Кажется, дойди он до нас в чужих текстах разобранным на цитаты <.> мы в своем воображении представили бы себе ни с чем не сравнимые, гениальные стихи»5.
В общих чертах логика художественной рецепции К. Батюшкова в XX веке уже описана исследователями, и наша работа имеет своей целью дополнить картину. В дальнейших рассуждениях особенно важны будут для нас три наблюдения.
В. Кошелев, характеризуя восприятие поэта в XX веке, отмечает интерес к скрытому драматизму лирического переживания: «Оказалось, что знаменитая гармония была чревата внутренней дисгармонией, тревогой и душевной неустроенностью, неприкаянностью, а “осязательная нега наслаждения” стала знаком грядущей беды» [7: 17].
Исследователи батюшковского интертекста в поэзии XX века указывают на его синтетический характер. Н. Богомолов, комментируя стихотворение О. Мандельштама, замечает: «Батюшков у Мандельштама, как нам представляется, не только реальный Батюшков, но и не только обобщенный образ поэта, а имя, содержащее рефлексы самых различных творческих систем» [2: 107]. Та же логика синтеза разных контекстов выявлена А. Сергеевой-Клятис у М. Цветаевой: «Итак, центральный образ цветаевского текста многослоен <...> это Байрон, Чайльд-Гарольд, Батюшков, Пушкин, Одиссей, братья Эфрон» [14: 36].
Важным является также наблюдение М. Пономаревой, отметившей первичность литературного мифа в рецепции К. Батюшкова и его выстраивание вокруг нескольких образных доминант: «Ядром. культурного мифа о поэте становится факт его безумия. В анализируемых нами текстах можно выделить <.> мотивы, отсылающие к творчеству Батюшкова <.> мотивы, отсылающие к факту участия поэта в войне <.> мотив безумия» [10: 268].
Принимая во внимание три указанных факта: прочтение батюшковской поэзии сквозь призму категорий неклассического сознания, внимание к архетипу «безумного поэта», опосредованность восприятия множеством различных литературных отсылок, - необходимо отметить линии рецепции, ускользнувшие от внимания исследователей. Во-первых, одним из константных мотивов поэзии 1970-х - 2000-х годов является такое восприятие поэзии Батюшкова, когда она обретает способность представительствовать за всю поэзию сразу, а образ Батюшкова оказывается первообразом поэта как такового. В стихотворении А. Белякова фамилия поэта актуализирует мотив наследования:
Безумный Батюшков и Матушков-Салями
Плечами ватными мне небо заслоняли.
Плутая пальцами в лесу лилейных риз,
Я слушал Батюшкова, Матушкова грыз6.
В тексте А. Метелькова Батюшков и Пушкин - архетипические фигуры поэзии: неспроста набивают подушки пером сон и пушкин и батюшков но не вырубишь из себя топором прораставших сквозь сон стихов7.
Универсализация образа поэта связана с переживанием уязвимости привычного жизненного строя в контексте традиции, в которой поэзия выступает способом ощутить связь с хаотической основой мира.
В стихотворении Ю. Немировской имя Батюшкова появляется в контексте размышлений о хрупкости человеческих связей:
Вот, милый Батюшков,
Прожили жизнь без натуги
Нынче смерть друга - напоминанье о друге8.
У Г. Кружкова образ Батюшкова связан с пробуждением от иллюзорного к подлинному бытию, обогащенному знанием трагического характера мироустройства:
Не я - к тебе, но ты ко мне вернулся - сказать, что море зла безбрежное кругом, что век наш - краткий миг, что мир наш - скорбный дом.
Чтоб я тебе поверил - и проснулся9.
С представлением об особой восприимчивости К. Батюшкова к хаотической стороне мира связана, во-вторых, его трактовка как посредника между земным и запредельным, обреченного в силу своей роли медиума утрачивать и субъект- ность, и идентичность.
Воспоминание о Батюшкове в стихотворении Е. Шварц - повод осмыслить утрату власти над полнотой творческих сил и собственной исключенностью из бытия:
Казалась жизнь тесна,
А вот висит свободно,
Нет листьев у меня,
А ворон был мне брат.
О Батюшков, тебя, безумного, сегодня,
Разумная, тебя я вспомню, как помнит все вода.
Венера мне не сестр, а спицею холодной
На древо знания пришпилена звезда
Полярная - как ягоду, как яблок,
Я съем ее сегодня всю10.
Батюшков как герой потустороннего пространства - персонаж стихотворения Н. Кононова:
И мрачные загадки боли головной на поводке коротком
Турандот выводит
На зарево за городом глазеть.
Склони свой стебель, молодой трубач,
За ширмой горизонта, тебя никто не слышит, цветик дорогой...
Там косит Батюшков густой болиголов, табак-табак и коноплю с махоркой.11
В еще одной интерпретации безумие Батюшкова рассматривается как знак обращенности к «иным просторам», вырывающим из земных связей и смыслов. В тексте Б. Рыжего судьба Батюшкова, воспринятого «телесно и ощутимо»12, предстает как пример разрушительной работы поэзии:
Едва ль на свете есть печальнее судьба - последняя всегда уныла - друзей своих забыть, врагов, сойти с ума, как это с Батюшковым было.
История, страна - всё страх и нищета.
«Лишь угли, прах и камней горы».
Так книга падает из рук - душа пуста.
Верней, иные зрит просторы13.
В тот же смысловой ряд можно поместить и стихотворение А. Таврова о Батюшкове:
Он ходит как бумажный человек невыплаканный яблочный убитый14.
Возможность иносказательной интерпретации безумия присутствует и в других текстах «батюшковского мифа». К нему, в частности, имеют отношение несколько пассажей из романа А. Ильянена «И финн» (1997), где писательство сближено с юродством:
«Вспоминая рассуждаю же <.> и о таком пути: признании себя или не признание <.> сумасшедшим. <.> Да: Батюшкова уход в сумасшедшие - такой же подвиг. Как и любой другой. <.> Писать - добровольный акт безумия. Отречение от т. н. “ума” ради чего-то более высокого»15.
Переоценка известных деталей отличает и другие прозаические тексты, посвященные фигуре поэта. Типологически значимой является интерпретация Г. Шульпякова, предложившего взгляд на Батюшкова как на «русского Одиссея»: «Один из первых странников от русской словесности, Константин Батюшков, первым вернулся из странствия - и первым не узнал отчизны. Его Одиссей, преодолев превратности судьбы, сидит на мокрых камнях родной гавани, но причал все так же пуст и никто не приходит навстречу»16.
Батюшков-странник, Батюшков - открыватель новых областей еще одна продуктивная возможность мифотворчества. С ней в посвященных поэту текстах связан мотив преждевременности художественного открытия. Характерно в этом отношении стихотворение В. Жука, в котором батюшковское посещение Англии проецируется на потерянность современного лирического субъекта: