Вышеизложенное позволяет указать на одну из проблем философского осмысления права, заключающуюся в демаркации его философского и теоретического уровней, разграничения предметов философии и теории права, разрешаемую, на наш взгляд, лишь в контексте принципов холизма и дополнительности, позволяющих рассматривать философию права как особую сферу теоретического знания, относящуюся как к философии, так и к праву [33, с. 12; 34, с. 440; 35, с. 26]. С одной стороны, философия изучает право посредством подходов, отличных от стандартов юриспруденции. При этом философское (особенно постмодернистское), в том числе и философско-правовое, знание, зачастую отказывает правоведению в способности выработать надлежащий концептуально-методологический аппарат, позволяющий «вывести правовые ценности, юридические и гражданские практики за пределы локально-временного пространства», стремится навязать юристам собственное правильное понимание права [27, с. 3--4; 34, с. 44; 36, с. 3]. С другой стороны, право обладает собственной логикой и мировоззренческой концептуализацией (общеобязательное формальное регулирование наиболее значимых внешних общественных отношений, направленное на успешное разрешение социальных проблем, отсутствие которого может выхолостить и заболтать любые разумные идеи). В современном правоведении таким примером может служить дискуссия теоретика права О.В. Мартышина [37] и философа права А.В. Стовбы [38]. Поэтому мы согласимся с уже неоднократно выраженным мнением о некорректности стремления представителей философского знания, выводы которых противоречат специфике права, монополизировать мировоззренческие правовые обобщения [39], но отметим, что использование философского инструментария в познании права дает качественно новое знание, позволяющее понять глубинные основы права и юриспруденции. Такого рода обобщения характерны для сталкивающихся с ценностно-мировоззренческим конфликтом различных пониманий права и правовой политики судей конституционных судов [40--42] и иных ученых [43].
Предметом философии и эпистемологии науки, сложившейся в середине XIX веке на основе осмысления философских оснований естественных наук и обращавшейся в междисциплинарном ключе к мировоззренческим и социальным проблемам, является осмысление науки как эпистемологического и социокультурного феномена. В современной философии науки, сопрягаемой с проблемами управления, наиболее ярко проявляются такие направления, как (1) анализ эпистемологических оснований моделей научной рациональности [44; 45; 5] и (2) распространение таких моделей на социальные и гуманитарные науки [46]. Важным достижением философии науки, в настоящее время признанным и философией, и социально-гуманитарными науками, является рефлексия познания, признание воздействия на предмет науки вненаучных факторов и эволюции типов научной рациональности (классический, неклассический, постнеклассический) [16].
В юриспруденции дистанцирование от классической рациональности и переосмысление предмета науки в контексте иных сфер познания в данное время является дискуссионным, но влиятельным направлением, в котором объективно существует ряд использующих различные исходные аксиомы подходов, представленных работами юристов, философов, историков и представителей иных сфер познания, а именно:
Преодоление классической рациональности (А.В. Поляков [47], И.Л. Честнов [30], З.Д. Деникина [48], С.И. Максимов [49], А.И. Овчинников [50], В.И. Павлов [51], Ю.Е. Пермяков [52], Н.В. Разуваев [53], А.В. Стовба [29], Е.В. Тимошина [54] и др. [55; 56]);
Обращение к синергетике и нелинейной динамике (А.Б. Венгеров [57; 58, с. 36-- 45], Г.В. Мальцев [59], Ю.Ю. Ветютнев [60], К.В. Шундиков [61] и др. [62; 63; 64, с. 18; 65, с. 27; 66--70]).
Актуализация интегративного (интегрального) правопонимания [71--75], осуществляемая, как правило, без рефлексии научной рациональности и, поэтому, излишняя для нашего исследования.
По сути, преодоление классической рациональности в юриспруденции осуществляется в рамках либо (1) философии, представленной как постмодернизмом, так и обращением к трудам философов, либо (2) сопряженной с проблемами управления философии и эпистемологии науки, коррелирующей субъектной потребностью в создании адекватного концептуально-методологического обеспечения. На наш взгляд, именно недостаточность исходного анализа изначальных аксиом познания обусловливает отсутствие консенсуса о количестве, сущности и именовании новых типов рациональности; синонимическое использование терминов «постклассический» [30] и «неклассический» [49]; обоснование позиции об избыточности постнеклассического подхода в теории права и его несоотносимости с историческим развитием теоретико-правового знания [76, с. 21; 77, с. 8--9; 30]. При этом следует отметить заслуживающую внимание позицию Е.В. Тимошиной, основанную на идеях М.А. Можейко [22, с. 7] о необходимости разработки неоклассического стиля теоретико-правового мышления как контрпостмодернистской научной программы [77, с. 27--29].
Вышеизложенное позволяет утверждать, что обращение к методологии постмодернизма и (или) преимущественное использование философских методов изучения права имплицитно исключает (снижает значимость) государство из предмета юриспруденции, признает право первичным по отношению к государству, делая избыточным выделение постнеклассического уровня познания. Однако использование стандартов соотнесенной с управлением философии и эпистемологии науки и признание государства первичным феноменом по отношению к праву, то есть обращение к теории государства и права, объективно предполагают наличие трех парадигм научной рациональности, так как именно постнеклассическая рациональность позволяет противопоставлять субъекта, создающего право, и внешнюю среду, определяющую сущность субъектной самоорганизации. Как верно отмечает В.Л. Романов, социальная самоорганизация включает в себя субъекта управления, действующего в точке бифуркации и одновременно испытывающего воздействие обеспечивающих устойчивость системы и образующих коридор возможных направлений выбора управляющих параметров (вера, культура, язык, менталитет и др.) [78]. Следовательно, адекватное для теории права выделение неклассической (постклассической) юриспруденции при расширении предмета исследования органично приобретает роль частной концепции в рамках постнеклассической рациональности, а человекоразмерность права (И.Л. Честнов) наполняется реальным содержанием в контексте субъектности государства [79] либо мировоззренческих аксиом, детерминирующих сущность государства и права [80; 81]. При этом в юриспруденции сложилась и иная парадоксальная тенденция, когда использование постнеклассической парадигмы обосновывается аргументацией постмодернизма, но не философии и эпистемологии науки [56; 26, с. 1; 39].
С вышеизложенным коррелирует обоснованная позиция Н.Н. Тарасова, который, используя иные методологические аксиомы и схему аргументации, прямо указывает, что специфика юриспруденции проявляется как в используемых моделях рациональности, так и в охватываемых видах деятельности. Во-первых, юриспруденция объединяет как минимум три различные интеллектуальные традиции, сформировавшие философское, научно-теоретическое и юридико-догматическое отношение к праву. Во-вторых, юриспруденция, по аналогии с классическим научным позитивизмом, в рамках исследовательского процесса одновременно охватывает теоретическую (работа с понятиями), экспериментальную (интерпретация суждений в категориях социальной практики), инженерно-проектировочную (разработка предложений по совершенствованию законодательства и правоприменительной практики) и организационно-техническую (внедрение предложений) деятельность [82].
Парадигмы научной рациональности коррелируют с развитием юридического знания, которое в своем развитии прошло этапы от замкнутой, но имманентно детерминированной христианством и потребностями практического регулирования логической системы норм до важнейшей составляющей любого метанарратива и неотъемлемого элемента системы социального управления. Классическая наука, связанная с классическим естествознанием (XVI -- конец XIX в.), признав суверенность разума в постижении абсолютной объективной истины и законов (рационализм), использовав идеи метафизического материализма, простой системности, а также обратившись к изучению природы как «неповрежденного творения» Бога, породила механистическую картину (парадигму) мира. В данной парадигме все явления, в том числе и социальные, были сведены к жестко детерминированным линейным взаимодействиям и рассматривались через призму общей механики [83, с. 193--215; 84, с. 511]. Это позволило классической науке, вытеснившей философию и богословие, стать самым авторитетным методом познания и занять место арбитра в обществоведении [4, с. 230], а также в рамках поиска новых секулярных моделей социального управления обосновать суверенность философского человека, предположить существование разумно выводимых и группируемых в кодекс естественных прав личности, выступающих, наряду с гражданским обществом, метафизическим ограничителем власти, рассматривать право в качестве инструмента рационализации жизни социума, выводить социальные феномены из антропологической проблематики [85, с. 361; 86, с. 218-- 219]. Однако к концу XVIII -- началу XIX века данная парадигма утратила адекватность в силу изменения культурно-исторического контекста (свержение «противоречивших» естественным законам «старых режимов» и т. д.).
Связанная с неклассическим естествознанием (конец XIX -- первая половина XX в.), неклассическая наука обосновала релятивизм и субъектную детерминированность стандартов познания, их зависимость от типа изучаемых объектов, стала использовать категорию «эволюция», а также обратилась к проблематике сложных динамических саморегулируемых систем. Вышеизложенное получило наименование биолого-органическая картина (парадигма) мира, позволив изучать социально-исторические, культурные и иные, детерминированные субъектным восприятием феномены.
Впервые к неклассической методологии в юриспруденции обратились Ш.-Л. Монтескье, отметивший взаимообусловленность духа законов рядом факторов, форм правления, размером территории и т. д., и историческая школа, акцентировавшая внимание на эволюционное и стадиальное развитие права и государства, что в дальнейшем породило универсальный принцип историзма. В логике названной парадигмы возникли социологические (О. Конт, Р. Иеринг), органические (Г. Спенсер), психологические (З. Фрейд, Л.И. Петражицкий), социал-дарвинистские и иные теории, стали формироваться концептуальные идеи (метанарративы), претендующие на стадиальное изучение развития человечества (К. Маркс, Ф. Энгельс, М. Вебер, Н.Я. Данилевский, О. Шпенглер, П.А. Сорокин и т. д.). При этом классическая парадигма не утратила свое значение и наиболее ярко проявилась в таких влиятельных политико-правовых направлениях, как либерализм, юснатурализм и позитивизм, имманентно отрицающих правомерность любого несогласного с собой феномена. Отметим, что общая теория права как аналитическая юриспруденция сложилась именно в логике классической парадигмы [1].
В рамках перехода от классической к неклассической рациональности были разработаны такие конкурирующие по вопросу первичности материи либо сознания в интерпретации мироустройства и миропознания («основной вопрос философии» [87]) общефилософские стратегии, как материализм (лат. materialis -- вещественный) [88] и идеализм (фр. idealisme от rp. idea -- идея) [89], а также метафизика (греч. та ^єта та фишка -- «то, что после физики») [90] и диалектика (др.-греч. біаЛєкнкп -- искусство спорить, вести рассуждение) [91]. Противопоставление идеализма и материализма стратегий возникло в результате критики в XVIII веке материалистического механицизма с позиции абсолютных идей. Диалектика же, представляющая собой конституируемую как в качестве теории, так и метода философскую концептуализацию развития, поколебала господство метафизической методологии, охватывающей учения о сверхчувственных основах и принципах бытия, признающей единство духовного и материального, бытия и мышления, указывающей на присутствие сверхразума в истории. Наиболее значимыми направлениями диалектики явились объективный диалектический идеализм Г.Ф.В. Гегеля, рассматривающий прогрессивное развитие мировой идеи (духа) от простого к сложному, от абстрактного к конкретному и все более полному и истинному результату [92]; а также диалектический и исторический материализм (К. Маркс, Ф. Энгельс, В.И. Ленин, И.В. Сталин), изучающий материю как первичный феномен по отношению к сознанию, имманентно содержащий потенцию эволюции неорганического мира до состояния мира разумных людей, который в дальнейшем должен необратимо трансформироваться в коммунистическое общество, обусловливающий первичность социально-экономического базиса по отношению к надстройке (государство, право, политика, мораль и т. д.) [93, с. 100--129; 94]. В силу притязаний диалектики исключительную научность и способность постигнуть все закономерности развития бытия диалектический и исторический материализм в СССР приобрели статус догматической квазирелигиозной доктрины, оценивая иные идеи с позиции партийности [95, с. 3--5], что обусловило стремление к отказу от диалектического метода в постсоветской науке. Однако более обоснованной представляется позиция П.М. Рабиновича, который, критикуя идею исчерпанности эвристического потенциала диалектики постмодернистской методологией, указывает на сохранение диалектикой универсальной, методологически-эвристической значимости в любом познании; необходимость учета диалектикой выводов новейших подходов и определения их места в своей концептуально-категориальной структуре; фактическое развитие в методологических положениях новых научных направлений фундаментальных положений диалектики относительно специфических видов социальных явлений [96].
Отметим, что жесткий и зачастую политизированный антагонизм идеализма и материализма, диалектики и метафизики, отсутствующий в иных мировоззрениях и культурах, детерминирован историей Запада, в частности, мировоззренческой монополией Римской католической церкви в эпоху Средневековья и необоснованным вторжением ее догматики, post factum квалифицированной в качестве метафизической и идеалистической, в иные предметные сферы. При этом снятие данного антагонизма стало возможным лишь в рамках постнеклассической рациональности. Данная парадигма первоначально была артикулирована в естественных науках в контексте квантовой механики и общей теории относительности (первая треть XX в. -- настоящее время), будучи выраженной в принципе дополнительности [97, с. 210], пересмотре роли субъекта, свойства которого детерминируют познание объекта, изучении сложных нелинейных динамических необратимых объектов, включенных в социокультурный контекст, междисциплинарной интеграцией знаний и т. д. [5, с. 578--610] В дальнейшем выделение данного типа научной рациональности было признано философией и управлением [98; 13, с. 9--26; 48; 99; 17; 18, с. 114--168; 100].
В постнеклассической парадигме важнейшую роль играют различающиеся исходными посылками и предметной сферой изначальной артикуляции синергетика и нелинейная динамика [98, с. 163--174]. В основе синергетики лежит признание существования универсальных принципов самоорганизации и коэволюции сложных систем безотносительно к их природе и природе входящих в них подсистем [101, с. 19]. По сути, синергетика (американская наука в этом контексте использует термин «сложность» (complexity)) выступает одной из форм закономерного синтеза знаний различных предметных сфер, новым объединяющим принципом формирования целого, порождающим качественно новые результаты в различных областях знания. В итоге синергетика приобрела следующие методологические особенности, а именно: (1) важность первоначальной постановки задачи, предопределяющей выбор методов и целей ее решения и описание исходных данных и прогнозируемой точности решения (зависимость системы от начальных условий); (2) необходимость создания базовой и имитационной моделей изучаемого явления; (3) изучение динамических неустойчивых саморазвивающихся систем [102; 103]. Это позволяет согласиться с тем, что синергетика, существующая в отличающихся различным уровнем формализации ипостасях науки, методологии и общенаучной картины мира, далеко не исчерпывает постнеклассическую методологию и, имея свою зону ответственности (моделирование сложных саморазвивающихся систем), не может развиваться без философской рефлексии и взаимодействия с иными дисциплинами [104]. Одновременно в методологическом знании существует проблема соотнесения постнеклассической рациональности, синергетики и диалектики. В силу того, что данная проблема не является предметом нашего исследования, присоединимся к той позиции, что диалектика, синергетика и постнеклассика являются конгруэнтными, но сформированными на основе различных предметных посылок методологическими феноменами, имеющими собственную познавательную специфику (диалектика -- развитие, синергетика -- самоорганизация сложных систем) [105; 106; 96; 107].