В данном случае происходит обретение нового видения через описание процесса познания Чужого мира, через осознание сопричастности Иному сознанию («но если древние поэты полагали красоту более в душевном, внутреннем превосходстве»). Следует указать, что подобные примеры чаще всего встречаются именно в записках В. Броневского. Нарративные стратегии этого автора-путешественника отличаются от других ярко выраженным стремлением осмыслить новую для него точку зрения, охарактеризовать внутренние (психологические, национальные, ментальные) причины обнаруженных различий в восприятии действительности.
Характеристика привлекательности предмета описания как объяснение мотивации автора в выборе объекта действительности. Вновь именно в записках В. Броневского комментируется принцип выбора природного объекта для подробного описания: Земля черногорцев не представляет ни надписей, ни развалин; известия о ее жителях не вмещают столь любопытных предметов, какие читатели находят в описании древней Греции; но часто полевой цветок бывает столь же душист, как другой, воспитанный в цветнике и оранжерее [Броневский, 1836, ч. I, с. 240].
Полевой цветок и оранжерейный символизируют два лика красоты в зависимости от точки зрения воспринимающего сознания. Эстетические каноны подвергаются рефлексии. Автор ставит важные для него вопросы: что есть истинная красота? как соотносится внутренняя и внешняя красота? При этом в повествовании обнаруживаются черты художественного психологизма, характерные только для литературных травелогов. Эти признаки позволяют определить жанровую природу путевых записок в контексте художественного и документального синкретизма, выявить двойственную позицию автора -- документалиста и писателя.
Сопоставление внешнего вида (красоты / уродства) явления окружающего мира с человеческим обликом. Художественную природу травелогов часто раскрывает обилие выразительных приемов, характерных для литературных произведений. Одним из таких приемов является проведение параллелей между внешним видом природного или культурного объекта и человеческим обликом, своеобразное олицетворение, которое позволяет обозначить особую точку зрения нарратора относительно описываемого факта действительности. Так, например, в путевых записках В. Броневского вновь обнаруживается характерное описание церкви, которая в воображении путешественника превращается в молодую девушку: Церковь сия построена на возвышении, открытом со всех сторон; передний фасад, обращенный к реке, украшенный 16 колоннами, а наиболее прекрасный купол и статуи, поставленные на крышке портика, отличают церковь сию от всех зданий лиссабонских; с которой бы стороны кто ни приближался к городу, храм сей первый привлечет на себя внимание. Вошед в него невозможно не похвалить как изящество зодчества, так и расположение украшений, но множество серебренных колонн, бронзовых, финифтяных украшений, и золотых унизанных бриллиантами риз, закрывающих живопись, судя по другим образам, должно думать очень хорошую, затемняют величественную и простую красоту храма сего. Снявши излишние украшения, открыв таким образом живопись и прекрасный мозаик, храм сей представился бы ещё в лучшем виде, ибо такое множество драгоценностей излишеством своим скрывает самое в ней лучшее, и производят такое впечатление, как бы молодая девица, вместо простого платья, вместо одного цветка на груди и одного солитера в серьгах, украсила бы себя парчевою робой, с огромным букетом цветов в обеих руках, и обременила бы головной убор, руки и шею золотыми цепями, бриллиантами, жемчужными и вместе коралловым и янтарным ожерельем, словом надела бы на себя все, что от бабушки досталось [Броневский, 1837, ч. III, с. 218]. Безусловно, подобное сравнение украшенной церкви с нарядной девушкой акцентирует внимание читателя на искусственности красоты, создает эффект нелепого маскарада. Кроме того, данный фрагмент описания объекта действительности ещё раз подчеркивает стремление автора-путешественника увидеть в Чужом мире особую красоту, раскрывает очевидную установку на открытие Нового истинного мира в чужом пространстве.
Метаморфозы природной и человеческой красоты в травелогах об Италии
Следует отметить, что в травелогах начала XIX века очевидно выделяется пространство, в котором автор-путешественник фиксирует наибольшее количество эстетических разочарований, -- это Италия. Как правило, именно там ожидание красоты превращается в лицезрение уродства. Приведем несколько наглядных примеров: Тщетно искал я Марсова поля <...> коего только имя осталось. Нет и следов его великолепия <...> Куда девались домы, портики, храмы, кои блистали в сих окрестностях? Сия часть города была всех многолюднее, а теперь здесь пустыня [Лубяновский, 1805, ч. II, c. 179--196]. Не находя «знакомых» мест, путешественники, как правило, не узнают в окружающем пространстве Италию: Какая всюду бесплодность, бедность и развалины! Ничего нет такого, что представляло бы выхваляемую Италию [Коростовец, 1905, с. 201].
Описание подобной метаморфозы красоты символизирует более глобальные перемены в мире. Как отмечает П. Куприянов, «разительный контраст между Италией воображаемой и реальной, отмечаемый русскими наблюдателями, осмысляется ими как результат колоссальной метаморфозы, произошедшей на римской земле -- метаморфозы, коснувшейся не только архитектурных памятников и внешнего облика городов, но и самих жителей»[Куприянов, 2013, с. 126]. Это открытие становится одним из главных итальянских впечатлений путешественников: Содрогаюсь, когда помыслю теперь, что вместо благородного и великодушного мужества, вместо неустрашимой любви к отечеству, вместо всех тех добродетелей, коими наполнена история Римлян, в Риме ныне бедность и суеверие <...> Какая удивительная разность! Какая жалкая во всем перемена! [Лубяновский, 1805, ч. II, c. 186--187]. При этом устойчивым мотивом в описаниях «классических» мест данного региона является противопоставление прежнего величия -- нынешнему упадку. Как правило, авторы-путешественники, рефлексируя над своими впечатлениями, погружаются в философские размышления об экзистенциальных вопросах: Теперь от древней, благоденствовавшей Венеции, от всего ее блеска, красоты, силы и богатства осталась одна тень. Монастыри, церкви, палаты Дожей и вельмож опустели; но не такова же ли участь всей Италии, Неаполя, сего исполина городов? Потомки также будут удивляться настоящему нашему величию и славе, а сие пройдет и останется только печальное воспоминание, ибо нет в мире ничего прочного и бесконечного, и все по непременному закону должно возвышаться и упадать, так как человек родится и умрет [Броневский, 1825, ч. 2, с. 343]. Восприятие деградации конкретного природного и культурного пространства приводит путешественника к мысли о бренности всего в мире, к осознанию, что любая красота временна, как существование всего живого на земле.
Такие рассуждения чаще всего выражаются в описании контраста между природной красотой и человеческим уродством, обнажая оппозицию «вечность природы» / «бренность человека». В связи с этим показательно описание Мессины в мемуарах П. И. Панафидина: Я воображал, что Мессина -- страна земного рая... Восхождение солнца открыло счастливую страну, этот истинный рай. Со шканец я не успевал обозревать открывавшихся постепенно прелестных картин. Величественная Етна первая осветилась солнцем; вершина ея была в облаках, тогда как середина и основание представлялись во всем величии. Амфитеатром расположенная Мессина со своими церквами и опушенная горами, на которых видны рощи и яркая зелень, живописна. <...> Не слишком ли много вдруг открылось картин для тех, которые, можно сказать, ощупью пришли в страну бывших Героев Света, а теперь страну лени и разврата? <...> Ты спросишь, к чему это вступление? -- Сделай шаг в город, -- и ты встретишь искаженное человечество, уродов, до невообразимости несчастных, неопрятность простого народа, их жилища под какою-нибудь кровлею развалины или на помостах церквей и больших зданий... Бедность там, где во времена Римлян, Сицилия была житницею, конечно, произошла от праздности, чему много способствует прекрасный климат. Разврат, до такой степени здесь усилившийся, что наш северный житель не поверит, -- вот что разочаровало меня после восторга при восхождении солнца и в полдень того же дня, когда я гулял по улицам города [Панафидин, 1916, с. 33--34].
К наиболее сильным впечатлениям путешественника об Италии относится зрелище извергающегося вулкана: Вид сей представлял взору такую картину, для изображения которой трудно найти художника. Извержение огнедышащей горы делает сильное впечатление в том, кто еще не привык к оному. Непонятно тому покажется, как Итальянцы могут шутить и весело петь близ оных. Что может быть в природе ужаснее землетрясения? <...> Должно согласиться что ничего нет храбрее привычки [Броневский, 1837, ч. IV, с. 177--178]. Иными словами, с точки зрения русского путешественника величие и красота извергающегося вулкана часто сочетается со значением смерти. Смертоносные вулканы -- оборотная сторона прекрасной итальянской природы: Природа является здесь во всем своем великолепии и богатстве и посреди ужасов своих нравится взору; но жить в сих едемских садах -- совсем другое дело. Признаюсь, я чувствую великое отвращение от здешних землетрясений и можно ли спокойно оставаться на такой земле, которая почти беспрестанно трясется под ногами? С чем можно сравнить опасение быть раздавленным собственным домом? [Броневский, 1837, ч. IV, с. 188].
Наиболее показательным примером изображения контраста в сознании путешественника между воображаемым и реальным, истинным и ложным становится сюжетная ситуация, представленная в путевых записках А. С. Шишкова. Рассмотрим подробно показательный фрагмент описания случая в Венеции, встречу и знакомство с Корсаковым: Однажды, условясь с ним проводить вечер в казино, пришел я туда и увидел его сидящаго без маски. Я подошел к нему. Подле него сидела закутанная в маскерадном платье женщина, с другою, также замаскированною, которая по щеголеватому наряду своему и тонкому стану показалась еще очень молодою. Корсаковъ посадил меня подле ней и сказал мне по Русски: «Это моя хозяйка, у которой я живу в доме, пожилая и почтенная женщина, а та, подле которой ты сидишь, дочь ее, шестнадцатилетняя девушка, очень умная и красавица. Поговори с нею; она хотя по здешнему обыкновению и не станет тебе отвечать, но учтивыя похвалы твои и ласки будут ей приятны, и когда после вздумаешь придти к нам, то уже мать и она примут тебя с удовольствием». Уверенный его словами, желал снискать такое приятное знакомство, начал я говорить ей, что хотя она и закрыта от моих жадных глаз, но я знаю, как она мила, какими одарена достоинствами, и тому подобное. Она молчала <…> Во время прогулки старался я как можно больше насказать ей ласк и учтивостей, с робостию осмеливался иногда брать и с почтительностию целовать ея руку; она не отнимала ее у меня, но не смотря на все мои просьбы промолвить хоть словечко и дать мне услышать голос свой, продолжала молчать <…> Словом, я расстался с ними в великом восторге от своей, по моему воображению, милой, прелестной и скромной девицы, и на другой же день спешил идти к Корсакову, чтоб увидеться с нею и еще более познакомиться. Прихожу. Сказали мне, что он у хозяйки в покоях, и что она просит меня пожаловать к ней. Я лечу на крыльях радости, и нахожу их весело сидящих и улыбающихся. Едва успели мы с хозяйкою сказать друг другу несколько приветливых слов, как вдруг приказывает она позвать к себе дочь свою. Сердце у меня затрепетало, и что ж? вижу, входит с кривым носом дурной мальчик, дурачок. Оба они захохотали, и Корсаков сказал мне: «Вот та прекрасная девушка, в которую ты вчера влюбился! Мы нарочно этого дурачка так нарядили, чтоб тебя обмануть». Признаюсь, что сперва эта шутка меня огорчила, но после, вспомня, какие нежности говорил я этому уродцу, как целовал у него руки, я сам расхохотался и помирился с ними [Шишков, 1834, с. 108--109]. Следует заметить, что в данном фрагменте отсутствует явная рефлексия автора по поводу случившегося события. Но имплицитно, на наш взгляд, выражается характеристика иллюзорности красоты Чужого мира, акцентируется внимание на семантике двойственности, амбивалентности, ситуации маскарада, карнавала, частью которого и являются различные метаморфозы. Интересно, что этот случай в Венеции акцентирует внимание на том, что путешественника специально, намеренно обманули представители Чужого пространства, заставили участвовать в фарсе, который строился на эффекте обманутого ожидания: вместо желанной красоты -- очевидное уродство. Подобная метаморфоза человеческой красоты -- символ и природной, и культурной изменчивости.
Таким образом, в травелогах начала XIX века формируется не только специфика повествования литературы путешествий, очевидно выделяется фигура автора, складывается типология нарративных стратегий авторов путевых записок, но и выявляются особые приемы сюжетосложения, с помощью которых описывается уникальность восприятия авторами-документалистами Чужого мира. Метаморфозы природной и человеческой красоты в сознании человека, воспринимающего Иное пространство, постепенно становятся предметом рефлексии, способом самоидентификации личности, фокусируют внимание на собственной картине мира, позволяют соединить в структуре повествования позицию путешественника и писателя, документалиста и автора (творца собственного мира).
Источники
1. Броневский В. Б. Письма морского офицера, служащие дополнением к Запискам морского офицера: в 2 ч. / В. Б. Броневский. -- Санкт-Петербург: [б. и.], 1825. -- Ч. 2. -- 430 с.
2. Броневский В. Б. Записки морского офицера в продолжение кампании на Средиземном море под начальством вице-адмирала Д. Н. Сенявина от 1805 по 1810 гг.: в 4 ч. / В. Б. Броневский. -- Санкт-Петербург.: Типография Императорской Российской академии, 1836--1837. -- Ч. 1. -- 1836. -- 328 с. -- Ч. 2. -- 1836. -- 259 с. -- Ч. 3. -- 1837. -- 262 с. -- Ч. 4. -- 1837. -- 332 с.
3. Достоевский Ф. М. Собрание сочинений: в 15 т. / Ф. М. Достоевский. -- Ленинград: Наука, 1989. -- Т. 4. -- 781 с.
4. Карамзин Н. М. Письма русского путешественника / Н. М. Карамзин. -- Ленинград: Наука, 1987. -- 718 с.
5. Лубяновский Ф. П. Путешествие по Саксонии, Австрии и Италии в 1800, 1801 и 1802 годах: в 2 ч. / Ф. П. Лубяновский. -- Санкт-Петербург: Медицинская типография, 1805. -- Ч. 1. -- 226 с. -- Ч. 2. -- 248 с.
6. Панафидин П. И. Письма морского офицера (1806--1809) / П. И. Панафидин // Морской сборник. -- 1916. -- № 3--5.
7. Свиньин П. П. Воспоминания на флоте: в 3 ч. / П. П. Свиньин. -- СанктПетербург, 1818. -- Ч. 1.
8. Шишков А. С. Записки адмирала А. С. Шишкова, веденныя им во время путеплавания его из Кронштада в Константинополь / А. С. Шишков. -- СанктПетербург: Типография Императорской Российской Академии, 1834. -- 121 с.
Литература
1. Дыдыкина О. А. Эволюция стиля русских литературных путешествий конца XVIII -- первой половины XIX вв.: от Н. М. Карамзина до И. А. Гончарова: диссертация... кандидата филологических наук / О. А. Давыдкина. -- Москва, 1998. -- 251 с.
2. Иванова Н. В. Жанр путевых записок в русской литературе первой трети XIX века: тематика, поэтика: диссертация … кандидата филологических наук / Н. В. Иванова. -- Москва, 2010. -- 270 с.
3. Кулишкина О. Н. К типологии жанра травелога «Письма русского путешественника» Карамзина и «Зимние заметки о летних впечатлениях» Достоевского» / О. Н. Кулишкина // Поэтика русской литературы: к 80-летию профессора Ю. В. Манна: сборник статей. -- Москва: Издательство РГГУ, 2009. -- С. 202--211.