Метаморфозы природной и человеческой красоты в русских травелогах начала XIX века
Константинова Наталья Владимировна
кандидат филологических наук
Федеральное государственное бюджетное учреждение
высшего профессионального образования
«Новосибирский государственный педагогический университет»
Статья посвящена основным вопросам изучения эволюции жанра травелога в России в начале XIX века, в период, который ученые традиционно называют «эпохой путешествий». Материалом исследования в данном случае послужили травелоги о кампании Д. Н. Сенявина, так как именно эта экспедиция по сравнению с другими военно-морскими предприятиями эпохи довольно хорошо оказалась «обеспечена» мемуарными свидетельствами (Броневского, Коростовца, Свиньина, Панафидина и др.), а также «Записки адмирала А. С. Шишкова, веденные им во время путеплавания его из Кронштада в Константинополь» 1834 года. Предметом исследования становятся метаморфозы природной и человеческой красоты как прием сюжетосложения в путевых записках. Анализ выделенных метаморфоз позволяет определить своеобразие сюжетной организации травелогов на фоне литературной традиции. В данной статье делается вывод о том, что именно в травелогах начала XIX века формируется не только специфика повествования литературы путешествий, очевидно выделяется фигура автора, складывается типология нарративных стратегий авторов путевых записок, но и выявляются особые приемы сюжетосложения, с помощью которых описывается уникальность восприятия авторами-документалистами Чужого мира. Метаморфозы природной и человеческой красоты в сознании человека, воспринимающего Иное пространство, постепенно становятся предметом рефлексии, способом самоидентификации личности, фокусируют внимание на собственной картине мира, позволяют соединить в структуре повествования позицию путешественника и писателя, документалиста и автора (творца собственного мира).
Ключевые слова: травелог; нарративные стратегии; природная и человеческая красота; метаморфозы; сюжетосложение.
Metamorphosis of Natural and Human Beauty in Russian Travelogues of the Early XIX Century
Konstantinova Natalya Vladimirovna, PhD in Philoogy
The article is devoted to main questions of the study of the evolution of travelogue genre in Russia in the early XIX century, a period which scholars have traditionally called “the age of travel”. The research is based on the travelogue about D. N. Senyavin's campaign, as this expedition in comparison to others naval campaigns of the era is quite well “secured” by memoir evidence (by Bronevsky, Korostovets, Svinyin, Panafi din etc.), and “Notes of Admiral A. S. Shishkov, Keeping during Journey from Kronstadt to Constantinople in 1834”. The subject of study is the metamorphosis of natural and human beauty as a technique of plot construction in travel notes. The analysis of metamorphosis allows to determine the originality of the story organization of travelogue on the background of literary tradition. This article concludes that they are the travelogues of the beginning of the XIX century that not only form the specifics of the narrative of travel literature, stand out the figure of the author, develop a typology of the narrative strategies of the authors of travel notes, but also reveal the special techniques of plot construction, which describe the uniqueness of the perception of the Alien world by the documentary authors. The metamorphosis of natural and human beauty in the human mind, perceiving a Different space, gradually becomes the subject of reflection, way of personality's identity, focuses on their own world-view, allows to combine the positions of the traveler, the writer, the documentarian and the author (the Creator of his own world) in the narrative structure.
Key words: travelogue; narrative strategies; natural and human beauty; metamorphosis; plot construction.
Специфика повествования в русских травелогах XIX века
Следует указать, что травелоги именно начала 19 века чаще всего привлекают внимание исследователей. Ученые отмечают, что в этот период оформляется специфика повествования и литературных путешествий.
Так, О. А. Дыдыкина, исследуя эволюцию стиля русских литературных путешествий от Карамзина до Гончарова, говорит о жанре путешествия как об «односубъектном повествовании, организующим центром которого является путешественник -- одновременно и участник событий, то есть литературный герой, и писатель, облекающий дорожный материал в литературную форму» [Дыдыкина, 1998, с. 16]. Делая акцент на произведениях XIX века, Н. В. Иванова в работе «Жанр путевых записок в русской литературе первой трети XIX века» [Иванова, 2010] указывает, что в первой трети XIX века происходит усиление фигуры автора в рамках сюжетной структуры путевых записок. Она трансформируется и обретает дуалистическую сущность: автор-повествователь и путешественник.
Именно в сознании автора-путешественника и возникает причудливая метаморфоза красоты в процессе восприятия Чужого мира, что выражается в смене точек зрения на предмет описания. Но рефлексивная позиция автора по этому поводу в нарративе путевых записок выражается не всегда имплицитно, как правило, в зависимости от того, какие задачи он ставит перед собой: описать или объяснить явление действительности.
Так, например, во второй половине XIX века, в произведении Ф. М. Достоевского «Зимние заметки о летних впечатлениях» встречается явно выраженная рефлексивная позиция нарратора, фиксирующая факт случившейся метаморфозы красоты в сознании путешественника. При этом повествователь открыто ссылается, цитирует предшествующую литературную традицию описания сходной сюжетной ситуации: С этими утешительными мыслями я отправился в Кельн. Признаюсь, я много ожидал от собора; я с благоговением чертил его ещё в юности, когда учился архитектуре. Но тем не менее в этот первый раз собор мне вовсе не понравился: мне показалось, что это только кружево, кружево и одно только кружево, галантерейная вещица вроде пресс-папье на письменный стол, сажен в семьдесят высотою. «Величественного мало», -- решил я, точно так, как в старину наши деды решали про Пушкина: «Легко, дескать, слишком сочиняет, мало высокого». В обратный проезд мой через Кёльн, то есть месяц спустя, когда, возвращаясь из Парижа, я увидал собор во второй раз, я бы хотел «На коленях просить у него прощения» за то, что не постиг в первый раз его красоту, точь-в-точь как Карамзин, с такою же целью становившийся на колени перед рейнским водопадом [Достоевский, 1989, с. 390] (здесь и далее сохранены орфография ипунктуация источников).
Сравним у Н. М. Карамзина: Наконец в семь часов вечера услышали мы шум Рейна, удвоили шаги свои, пришли на край высокого берега и увидели водопад. Не думаете ли вы, что мы при сем виде закричали, изумились, пришли в восторг и проч.? Нет, друзья мои! Мы стояли очень тихо и смирно, минут с пять не говорили ни слова, и боялись взглянуть друг на друга. Наконец я осмелился спросить у моего товарища, что он думает о сем явлении? «Я думаю, отвечал Б*, что оно -- слишком -- слишком возвеличено путешественниками». Мы одно думаем, сказал я: река, с пеною и шумом ниспадающая с камней, конечно стоит того, чтобы взглянуть на нее; однакожь где тот громозвучный, ужасный водопад, который вселяет трепет в сердце? [Карамзин, 1987, с. 112]. В «Письмах» Карамзина фиксируется, что только при второй встрече с водопадом путешественник оказывается способным ощутить воздействие его величия и красоты, приобщиться к Истине, увидеть мир в истинном свете и испытать чувственное наслаждение от своей способности к таковому приобщению: Теперь, друзья мои, представьте себе большую реку, которая, преодолевая в течении своем все препоны, полагаемыя ей гранитной преграды, и не находя себе пути под сею твердою стеною, с неописанным шумом и ревом свергается вниз, и в падении своем превращается в белую, кипящую пену. Тончайшие брызги разновидных волн, с беспримерной скоростию летящих одна за другою, мириадами подымаются вверх, и составляют млечныя облака влажной, для глаз непроницаемой пыли. Доски, на которых мы стояли, тряслись беспрестанно. Я весь облит был водяными частицами, молчал, смотрел и слушал разные звуки ниспадающих волн: ревущий концерт, оглушающий душу! Феномен действительно величественный! Воображение мое одушевляло хладную стихию: давало ей чувство и голос: она вещала мне о чем-то неизглаголанном! Я наслаждался -- и готов был на коленях извиняться перед Рейном в том, что вчера говорил о падении его с таким неуважением [Карамзин, 1987, с. 113].
Путешественник Карамзина не объясняет причины случившейся метаморфозы. Единственное объяснение исходит от двух «местных жителей»: Оба удивлялись тому, что падение Рейна не сделало во мне сильного впечатления; но услышав, что мы видели его с горы, со стороны Цириха, перестали дивиться, и уверяли меня, что переменю свое мнение, когда посмотрю на него с другой стороны, и вблизи [Карамзин, 1987, с. 113]. (происходит смена точки зрения, выходит на первый план описание метаморфозы).
О. Н. Кулишкина отмечает: «Изображение удвоенной ситуации восприятия многократно усиливает силу воздействия данного эпизода на читателя, позволяя, прежде всего, ненавязчиво акцентировать “правдивость” рассказа: изложено все именно так, как было на самом деле, то есть -- именно так, как это было самим путешественником действительно увидено-прочувствовано, а не “придумано” (воспроизведено) в соответствии с известными, литературно канонизированными рефлексиями» [Кулишкина, 2009, с. 205]. При этом особое внимание уделяется личностному характеру повествования. Подлинные чувства и душевные переживания героя свидетельствуют об истинности изображенного мира, создавая важнейший для травелога эффект личного присутствия субъекта и объекта изображения: Пристав к берегу, с великим трудом влезли мы на высокий утес, потом опять спустились ниже, и вошли в галерею, построенную, так сказать, в самом водопаде [Карамзин, 1987, с. 113]. У Карамзина дискурс путешествия строится как самостоятельное постижение-восприятие истины (имитируется ситуация беседы).
Путешественник же Достоевского в большей степени сосредоточился на описании причин произошедшей метаморфозы: Я подозреваю, что на это первое решение мое имели влияние два обстоятельства, и первое: одеколонь. Жан-Мария Фарина находится тут же подле собора, и в каком бы вы ни остановились отеле, в каком бы вы ни были настроении духа, как бы вы ни прятались от врагов своих и от Жан-Марии Фарины в особенности, его клиенты вас найдут непременно <…> Второе обстоятельство, разозлившее меня и сделавшее несправедливым, был новый кельнский мост. Мост, конечно, превосходный, и город справедливо гордится им, но мне показалось, что уж слишком гордится. Разумеется, я тотчас же на это рассердился <…> и, купив склянку одеколону (от которой уж никак не мог отвертеться), немедленно ускакал в Париж, надеясь, что французы будут гораздо милее и занимательнее. Теперь рассудите сами: преодолей я себя, пробудь я в Берлине не день, а неделю, в Дрездене столько же, на Кёльн положите хоть три дня, ну хоть два, и я наверно в другой, в третий раз взглянул бы на те же предметы другими глазами и составил бы об них более приличное понятие. Даже луч солнца, простой какой-нибудь луч солнца тут много значил: сияй он над собором, как и сиял он во второй мой приезд в город Кельн, и зданье наверно бы мне показалось в настоящем своем свете, а не так, как в то пасмурное и даже несколько дождливое утро, которое способно было вызвать во мне одну только вспышку уязвленного патриотизма [Достоевский, 1989, с. 390--391]. В этом фрагменте текста очевидна сосредоточенность путешественника на своем психологическом и физическом состоянии, которое влияет на восприятие реальности.
Отметим, что в этих случаях предметом описания / рефлексии становится метаморфоза общепризнанной природной или созданной человеком красоты (известный своим величием водопад и красивейший европейский собор). Таким образом, в своем путешествии и в тексте о нем автор пытается поставить под сомнение Чужое слово о Чужом мире, разрушить существующие культурные и ментальные стереотипы и шаблонные эстетические установки. В травелоге автор как будто заново создает новый для него мир, учится видеть и понимать прекрасное. Происходит обретение путешественником способности «нового въдения».
жанр травелог метаморфоза красота
Метаморфозы природной (естественной) и культурной (искусственной) красоты в русских травелогах начала XIX века
Подобного рода авторские стратегии формируются именно в начале XIX века, на фоне повышенного интереса к путешествию, к процессу самоидентификации личности в чужом культурном и ментальном пространстве. Отметим наиболее распространенные нарративные стратегии авторов-путешественников, фиксирующих метаморфозы природной и «культурной» красоты.
Описание эффекта обманутого ожидания: вместо природных и культурных красот обнаружение пустоты, уродства, развалин. Так, П. П. Свиньин в своих записках очевидно выражает данную стратегию:...Кто может простить Туркам, что прекрасную землю сию, жилище Муз, искусств, вкуса изящного, превратили они большею частию в пустыню; плодоносная почва остаётся необработанною, леса вырублены, славные города опустели. С равнодушием и жестокостью неимоверною уничтожают они последние остатки прекрасных образцов Греческого зодчества, образцов, кои когда-либо ум человеческий произвесть мог, пережигая единственные колонны и неподражаемые каменные барельефы на известь! Как можно примириться с мыслью, что варварские мечети заступили место великолепных храмов; что там, где Солоны и Ликурги начертали законы, там сластолюбцы построили гаремы и наполнили их евнухами; там, где восседало правосудие, там висит шнурок жестокого и слабого деспота; там, где мудрость и благородное красноречие Демосфенов поощряло народ к патриотизму и вело Греков по стезе добродетели -- там развращённые Мусульмане сонным питием подкрепляют изнурённое тело своё! [Свиньин, 1818, ч. I, с. 78]. Чаще всего авторы-путешественники объясняют подобное изменение природной красоты действиями современных жителей, называя их варварами за то, что принципиально изменили облик в прошлом прекрасного уголка мира.
В записках В. Броневского, например, соотносится современное состояние известного природного ландшафта с античными временами. При этом автор акцентирует внимание читателя на очевидном противоречии реального вида местности с тем вариантом описания, который встречается в произведениях античных писателей: Штиль остановил нас у Фано, почитаемого Калипсиным островом. Гомер и Фенелон наполнили его прохладными померанцевыми, сосновыми и апельсиновыми рощами. Кто вопреки столь красноречивым писателям поверит, что Фано пустой, необитаемый камень, кроме беловатых скал, ничего не представляющий [Броневский, 1836, ч. III, с. 201].
Обнаружение метаморфозы и поиск причин этого феномена. В некоторых случаях обманутые ожидания автора объясняются несовпадением его точки зрения с теми оценками, которые были даны данному локусу другими людьми: Я ожидал, что Цитера, остров, где Венера вышла из недр моря, где родилась прелестная Елена, должен быть наипрекраснейший; думал, что природа должна украсить его наилучшей наружностию; воображал его романтическою очаровательною страною; но остров сей, называемый нане Цериго, представлял обманутому взору одни бесплодные скалы. Если положить, что вид его не изменился против прежнего, при начале веков бывшего, то богиня любви имела причину переселиться на Кипр. Но если древние поэты полагали красоту более в душевном, внутреннем превосходстве, то они справедливо почтили Цериго местом рождения богини радостей. В самом деле Цериго, столь безобразный по наружности, внутри под кровом обнаженных гор, наполнен плодоносными долинами и приятными местоположениями. Оливные и цитронные рощи, благовонные цветы и виноградники, орошенные чистыми ручьями, достойны быть местом рождения богини прелестей, и Елены, красота которой была причиной разорения Трои [Броневский, 1836, ч. III, с. 5].