Агрыза 40-70 чел., апеллировали к событиям 1833-1835 г. Тогда по жалобам русских и удмуртов власть инициировала попытку ликвидации «систематически устроенного сословия»: при помощи общинников, недовольных разраставшимися преступлениями и имеющих поземельные споры с татарами, были разысканы вероятные виновные, на волостных сходах в присутствии полиции в с. Данилово (Киясовский р-н) были выпороты 13 жителей дд. Агрыз, Ижбобья и Ижбайки (Агрыз- ский р-н Татарии), еще большее количество оказались отданными в солдаты либо подвергнутыми различным видам заключения и каторги Именно эти мероприятия с подачи А. И. Герцена, представившего события как открытый грабеж крупной деревни несколькими татарами, стали одной из повторяемых искаженных иллюстраций забитости удмуртов в том числе в научной этнографической литературе.. И теперь после проведения следствия, которое начинали уездные земский исправник и окружной начальник, конечное решение, по крайней мере, формально отдавалось миру. Однако здесь первоначально сработал фактор большей этнической однородности малой административно-территориальной единицы - Агрызской волости, оформившейся по преобразованию 1859 г. Обоюдное стремление жителей Даниловской волости выделить татар в отдельную единицу прослеживалось, минимум, с 1835 г., оно было реализовано и дало естественный плод - первоначально волостной сход соглашался на высылку только трех человек. Последовало дополнительное давление, итогом которого стал приговор 1862 г. об изгнании 18, к которым несколько позднее по представлению палаты государственных имуществ добавились еще 10 чел. Наказание ожидало и отдельных представителей противоположной стороны [23, ф. 576, оп. 1, д. 90, л. 1-99; ф. 582, оп. 81, д. 472, л. 1-140об; 24, ф. 241, оп. 1, д. 633, л. 8-18об, 148-149; 14, с. 101; 17, с. 638].
Практически сразу названные представителем местной власти, сарапульским земским исправником А. И. Россихиным, причины агрызских событий 1860 г. оказались точными. Это, с одной стороны, явный недостаток у татар земли, из-за чего многие из них были вынуждены выбирать преступный промысел, с другой - непроработанная система контроля за забоем животных, позволявшая вводить в оборот значительные объемы добытой незаконным путем продукции. Фактическое игнорирование этнической принадлежности преступника обоснованно подкреплялось указанием на наибольшее распространение краж лошадей и другого скота еще в нескольких пограничных волостях уезда, а также среди удмуртов д. Чужьялово (Завьяловский р-н), находившейся в относительной близости от крупнейшего в губернии поселения, Ижевского завода, с одновременной ее затерянностью среди лесов [23, ф. 576, оп. 1, д. 90, л. 34-36об, 73-74].
В свое время существенный отклик, значительно превосходящий реакцию на описанные выше события, получили масштабные столкновения, которые произошли в начале 1850-х гг. между двумя группами русского населения региона - жителями частновладельческого Камбарского завода Осин- ского уезда Пермской губернии (г. Камбарка) и удельными крестьянами д. Масляный Мыс Бирского уезда Оренбургской губернии (ныне исчезнувшее селение на территории Краснокамского р-на Башкирии). По рапорту удельных властей, более 700 заводчан с «топорами, копьями, дрекольями и железными вилами» ворвались в деревню, где разграбили и повредили дома, имущество, инвентарь, убивали домашних животных и птицу, избивали попадавшихся «под горячую руку». О произошедшем было доложено императору, на место был командирован жандармский полковник Станкевич для исследования причины «неслыханного буйства», поиска подстрекателей и виновных, которых предполагалось отдать военному суду. Следствие проводил Воткинский военный суд. В действительности объемы столкновений, на наш взгляд, оказались меньшими, но в них, тем не менее, участвовали десятки, возможно, сотни людей. Их истоки опять-таки находились в экономическом ракурсе и имели длительную, как минимум с августа 1820 г. (когда случились первые столкновения), историю. Удельные крестьяне вырубали лес, совершали потравы, вывозили приготовленное сено с лугов на р. Буй, до 1801 г. принадлежавших им. Естественно, это вызывало обратную реакцию новых пользователей, и 1 августа 1853 г. камбаряки, получив разрешение заводской конторы на совместную уборку сена на участках вблизи Масляного Мыса, после попытки помешать победили в драке и преследовали крестьян до их жительства, громя своих соседей, «чтобы они впредь не изъявляли притязания на их луга». Несколько ранее, 2 июля, наоборот, были избиты заводские жители при попытке переправы через Буй [24, ф. 212, оп. 1, д. 6841, л. 2-17; 19, ф. 37, оп. 60, д. 685, л. 1-2].
При рассмотрении аспектов открытого конфликта между различными группами населения края в рассматриваемую эпоху неизбежно обращение к такой крайней форме проявления открытой ксенофобии, как основанные на слухах и домыслах обвинения «чужих» в системных человеческих жертвоприношениях и/или людоедстве. Их с полным правом можно охарактеризовать как кровавый навет. Вплоть до приблизительно середины XIX в. численность таких обвинений, по всей видимости, была незначительной и, что более важно, они не вызывали «нужного» отклика со стороны общества и его институтов. В качестве иллюстрации приведем случай, произошедший на территории современного Унинского района в 1796 г. В конце июля удмурт из поч. Пазял (ныне не существует) Тимофей Ефимов убил на дороге обухом топора жителя соседнего русского поч. Полом (исчезнувшая д. Шулепы) Т. И. Шулепова и спрятал его тело в лесу, сняв с трупа кафтан и кушак. Причиной стала «брань» последнего в ответ на обвинение в конокрадстве. Убитого отца вскоре нашли сыновья, освидетельствование и следствие провели совместно руководители и представители заинтересованных миров - преимущественно удмуртского Лумпунского конца сотни Тимофея Васильева и русской Зачурмыжской волости Филипповой слободки Глазовского уезда Вятской провинции. Несмотря на отсутствие у трупа головы и левой руки (что тогда расценили как влияние диких животных), были сделаны однозначные выводы о виновности одного человека в преступлении на бытовой почве. За содеянное он был приговорен к наказанию кнутом, вырезанию ноздрей и клеймению лба и щек «на месте» с последующей ссылкой в Иркутскую губернию [11, с. 37-41]. Менее чем через 100 лет подобные обстоятельства стали вызывать в том числе обвинения в человеческом жертвоприношении, поводом для предъявления вины жителям с. Старый Мултан Старотрыкской волости Малмыжского уезда (с. Короленко Кизнерского р-на) стало обнаружение в 1892 г. трупа нищего крестьянина, у которого отсутствовали голова, сердце и легкие.
В 1835 г. Малмыжский уездный суд (Вятская губерния) все еще не поверит показаниям священника В. Е. Овчинникова из с. Вавож, но в 1837 г. палата уголовного суда, ревизовавшая решение низшей судебной инстанции, оставит, пусть и формально, в «сильном подозрении» ошибочность сделанной батюшкой трактовки. Церковнослужитель, увидев на традиционном молении 24 мая некоторых жителей («человек до пяти») д. Квачкам-Жикья Водзимоньинской волости (ныне часть с. Вавож) избитыми до крови, посчитал такое подтверждением наличия обрядовых драк у удмуртов. Сами крестьяне, удостоверяя свое воззвание к «небесному богу» в поле об урожае с жертвоприношением барана, либо отрицали факт пьяной драки, либо категорически опровергали ее связь с молением [23, ф. 56, оп. 1, д. 131, л. 2-21об]. Здесь отдельно следует отметить факт несомненного наличия коррупционной составляющей во взаимоотношениях представителей государственной и церковной власти на местах с принявшими крещение, но продолжающими придерживаться и традиционных верований удмуртами. Так, своеобразной «классикой жанра» стало «лихоимство», совершенное в 1850 г. по отношению к семье удмурта поч. Чужеговский Шарканской волости Сарапульского уезда (совр. д. Чужегово Шарканского р-на) А. В. Перевощикова. За недонесение вышестоящему начальству о вероятном случае принесения им в жертву жеребенка голова А. Вахрушев, писарь И. Н. Бехтерев, дьякон А. Анисимов потребовали в общей сложности 20 руб., священник А. Овчинников - 40 руб. серебром. Жертву запугивали неким архиереем, который «сошлет в Сибирь», и розгами. Шкуру животного подбросили по указке на чердак-подволоку обвиненного крестьянин Н. Корепанов и работник Перевощикова В. Степанов. Последнего якобы принуждали «во время принесения жеребенка в жертву по идолопоклонству» есть его мясо, но на следствии он признался, что испугался волостного начальства, а также хотел отомстить за побои. Кроме того, имелись долг перед хозяином в 300 руб. и зависть («имеет хорошее состояние, а я нахожусь в крайней нужде и потому во всякую пору могу быть от него преследуем») [24, ф. 241, оп. 1, д. 693, л. 2-129].
Первые факты уголовного преследования за якобы человеческие жертвоприношения в Удмуртском Прикамье исследователями отнесены к середине XIX в. В 1848-1862 гг. шли следственные действия, сопровождавшиеся в том числе судмедэкспертизами, о желании крещеных и некрещеных удмуртов д. Новая Бия Волипельгинской волости Малмыжского уезда (Вавожский р-н) принести в жертву своего однодеревенца Ф. Ф. Несмелова для прекращения холеры. Основные решения, выразившиеся в утверждении неадекватного психического состояния Несмелова, абсурдности его показаний относительно себя, а также о будто бы уже имевшем место ритуальном убийстве Устиньи Даниловой, колдуне-марийце, приглашенном для наведения порчи, и прочем, были приняты в 1854 г. В материалах расследования имеется констатация существования «местного поверья» о возможности таких крайних проявлений традиционного культа.
К сентябрю 1853 г. относится обвинение русским крестьянином с. Новый Бурец Усадской волости Малмыжского уезда А. Атлановым марийцев в наши дни исчезнувшей д. Мамакова (Вятскопо- лянский р-н Кировской области) в попытке принести в жертву Кереметю двух его стороживших репу детей, 11 и 12 лет. Стремление крестьян организовать поиски «виновных» в марийской деревне натолкнулось на жесткий отпор. Вероятно, детские фантазии изначально не вызвали доверия полиции и поэтому сколь-либо серьезного следствия не проводилось.
Особенностью дела 1854-1856 гг., касавшегося территории современного Можгинского района, о возможном замолении односельчанами пропавшего 19-летнего удмурта с. Большая Уча Воли- пельгинской волости Гаврила Леонтьева можно считать привлечение к показаниям находившегося под арестом Антона Филиппова, жителя д. Пазял-Жикья (ныне д. Пазял). По сути, его свидетельства о будто бы имевшей место попытке однодеревенцев принести его в жертву в священной роще должны были дать большее основание до этого базирующихся только на слухах обвинений. В ходе следствия имели место свидетельские показания (удмуртов, русских, священнослужителей) и иные изыскания, отрицавшие саму возможность обрядового человекоубийства не только в Керемети, но и где бы то ни было. Исчезновение Гаврила Леонтьева так и не было раскрыто, троих арестованных по навету Антона Филиппова освободили, поверивших ему представителей земской полиции ожидали дальнейшие разбирательства [3, с. 20-23; 13, с. 10-15].
В пореформенный период слухи о практике человеческих жертвоприношений среди «инородцев» края стали разрастаться. Регулярно они оказывались в местной печати. Их дальнейшее распространение, таким образом, было обусловлено также этим фактором. Обратимся к одному из попавших на страницы еще в дореволюционный период сюжету, который так или иначе де-факто продолжается в современной научной литературе.
В 1885 г. неким Акимом Простотой был описан случай, будто бы имевший место в отношении священника с. Мултан (совр. с. Новый Мултан Увинского р-на) Базилевских. Он якобы заключался в героическом его освобождении полицейским урядником от толпы людоедов. Человеком, писавшим под таким псевдонимом, был выдающийся дореволюционный этнограф, краевед и просветитель Н. Н. Блинов. К сожалению, в данном случае публицист в нем одержал победу.
Критический анализ некоторых публикаций, территориально охватывающих Казанскую и Вятскую губернии, был предпринят, например, В. К. Магницким. В числе прочих им были перечислены как заметка Н. Н. Блинова, так и ее опровержение, сделанное С. К. Кузнецовым [10, с. 136-141]. В действительности мултанский священнослужитель вел себя неподобающим образом в измененном состоянии, за что на месте был привязан к столу, а позже проходил лечение в земской больнице [9; 8, с. 32-34].
В 1898 г., уже после завершения Мултанского дела, в своей монографии, посвященной изучению традиционных верований народа, Н. Н. Блинов вновь обратился к вопросу о человеческих жертвоприношениях. Соглашаясь с невиновностью жителей с. Старый Мултан, он вместе с тем допускал возможность данного ритуала у удмуртов «некоторых местностей» в исключительных случаях (например, при эпидемиях) под влиянием особенно экзальтированных прорицателей и ворожеев. Убийство нищего К. Матюнина с помещением отрезанной головы в источник, по его мнению, могло быть «искупительной жертвой» в верованиях, выросших из буддизма, но за длительное время ушедших далеко от исходника. В качестве подкрепления своих выкладок автор приводил более 10 случаев («фактов» и слухов), среди которых, на наш взгляд, нашли отголоски и события середины XIX в. в Новой Бие (случай помещен «близ деревни» под 1867 г., описан совершенно не похожим на обстоятельства 1848 г.) и Пазяле («вот, молили, де, в деревне Большом Позяле») [1, с. 6-7, 80-92]. Казус Базилевских уже не использовался, однако были вброшены новые, вполне допустимо, опирающиеся на некие реальные события (в том числе пропажи людей, их убийства) домыслы.
На современном этапе развития исторической науки в отдельных работах утверждается о забвении по политическим мотивам либо в целом наследия Н. Н. Блинова, либо тех его аспектов, которые касались изучения им человеческих жертвоприношений в прошлом. Подобное же якобы относится и к другим поддержавшим обвинительную сторону Мултанского процесса (И. Н. Смирнов, Г. Е. Верещагин). Такие утверждения не выдерживают критики, особенно если обращаться не к отдельным упущениям современных авторов, а к совокупности накопленного. Поэтому нельзя согласиться как с мнением А. В. Коробейникова о «малоизвестности» историкам Н. Н. Блинова, так и с его фактическим согласием с доводами дореволюционного этнографа о бытовавшем (пусть и редком, но системном) заклании людей строго вне куалы [7, с. 45, 46]. Вызывает сомнения приведенное коллективом пермских и ижевских археологов число случаев, которые они посчитали человеческими жертвоприношениями на позднеананьинских поселениях Нижнего и Среднего Прикамья (49, с явным преобладанием детских). Представленные ими описания костяков, как минимум, далеко не всегда позволяют делать столь однозначные выводы. Безусловно, следует отринуть предпринятую попытку найти «отзвуки кровавых ритуалов» более чем двухтысячелетней давности в этнографических наблюдениях И. Н. Смирнова, Н. Н. Блинова и Г. Е. Верещагина. Так, при упоминании имени Н. Блинова авторы делают отсылки к страницам указанной выше монографии, на которых описываются жертвоприношения животных, ритуальное уничтожение чучела в виде человека, тайное принесение в жертву в холодном здании или подполье человека, утверждается повсеместное существование главного «страшного» бога Булды/Будды, требующего в крайних случаях людской крови [6, с. 153; 1, с. 37, 38, 46, 82, 92]. Современное состояние знаний о традиционных верованиях удмуртов как раз однозначно позволяет говорить об ошибочности большинства указанных суждений и общей недостоверности выстроенной системы и сделанных обобщений.