Вместо развития сотрудничества обе стороны скорректировали внешнеполитические стратегии и военные планы, сделав выбор в пользу менее кооперативных методов борьбы с иррациональными носителями угроз (особенно c террористическими организациями). Противодействие таковым, особенно после терактов в США в 2001 году, тем не менее вышло за пределы применения собственно антитеррористи ческих мер и было перенесено в иные сферы. В частности, с точки зрения истеблишмента Соединённых Штатов, произошла девальвация многих механизмов контроля над вооружениями и стратегической стабильности, так как они были созданы с целью сдерживания крупных стран (России, КНР), а не «безответственных» режимов, потенциально способных разрабатывать ядерное оружие (Иран, КНДР). Поскольку последние обозначались американскими властями в качестве реальной, а не гипотетической (как в случае с Россией) ракетноядерной угрозы, цена разрыва договорённостей с Москвой или понижения уровня сотрудничества с ней в области ограничения вооружений уже переставала казаться американским политикам неприемлемой .
Война с терроризмом и поддерживающими его «странамиизгоями» стала для США реальным конфликтом, и они задумались уже не о снижении, а о повышении порога чувствительности к борьбе с угрозами любой этиологии, а не только исходящими от конкретной страныконкурента, в отношении которой могли бы эффективно работать правила взаимного сдерживания. На смену доминировавшей долгое время концепции относительной безопасности пришло стремление к достижению безопасности абсолютной (тотального искоренения угроз), требовавшее максимального превосходства над противниками, в том числе посредством их разоружения с использованием военной силы на упреждение [Qingguo 2003: 201215].
Смещение приоритетов США в области военного строительства потребовало развития не только новых наступательных, но и оборонительных систем вооружений, что, в свою очередь, вызвало негативную реакцию со стороны России, настаивавшей на сохранении высокой чувствительности к конфликту как гарантии его избегания. В то же время Москва изначально сдержанно отнеслась к одностороннему выходу США из Договора по противоракетной обороне в 2002 году, полагая снять для себя возникавшие в связи с этим риски не политикодипломатическими, а военнотехническими решениями. Более того, в скором времени позиции российских политических и военных кругов по вопросам сдерживания также претерпели изменения. Как и Вашингтон, Москва (с оговорками) стала демонстрировать приверженность активному типу ядерного сдерживания, допускающему применение оружия массового уничтожения не только в оборонительных, но и в превентивных целях [Косолапов 2008]. Как бы вторя заявлениям и в некотором смысле копируя (пусть и с большей осторожностью) логику своих заокеанских партнёров, российские официальные лица также стали допускать возможность пересмотра важнейших двусторонних и многосторонних соглашений в области контроля над вооружениями (СНВ, РСМД, ДОВСЕ) вплоть до их денонсации .
Объяснялось это соображениями региональной безопасности сферы, в которой плотность российскоамериканских связей традиционно была меньшей по сравнению с прочным каркасом взаимозависимых отношений на уровне глобальной безопасности [Шаклеина 2013]. Локализация интересов России после «холодной войны», борьба с такими непосредственными угрозами, как терроризм, сепаратизм, локальные конфликты с соседями, а не с гипотетическими опасностями новой мировой войны повлияли на выбор её стратегий. Москва, будучи стороной, непосредственно вовлечённой в решение значимых постсоветских проблем (Грузия, Украина), не считала их предметом для переговоров с внерегиональной державой Соединёнными Штатами.
В то же время риск непосредственного военного столкновения между Россией и США полностью не исчез. Многолетние усилия двух государств по сокращению взаимной угрозы дали свои плоды, а их наличествующие потенциалы после серии успешных договорённостей о сокращении вооружений на рубеже 1980х 1990х годов оказались на минимально достаточном уровне. Однако с избыточными потенциалами, делавшими немыслимой саму идею широкомасштабной войны, ушли в прошлое и опасения относительно неприемлемости конфликта. Психологический дискомфорт от мысли о гипотетическом использовании военной силы во взаимных спорах перестал доставлять американским и российским элитам прежние неудобства, о чём свидетельствовала усиленная (начиная с 2000х годов) акцентуация на ядерном сдерживании и крайне скромные по сравнению с предыдущим десятилетием достижения договорённостей в сфере контроля над вооружениями между ними .
При всех существующих разногласиях между двумя странами их политическое руководство всё чаще демонстрирует удивительное единодушие в оценках стоимости потенциального конфликта. Девальвация режимов контроля над вооружениями, многочисленные словесные интервенции как российских, так и американских должностных лиц, допускавших возможность военного конфликта между двумя страна ми , дали повод усомниться в надёжности порога применения силы в российскоамериканских отношениях. Обе стороны доктринально нацелились на применение нелетальных (прежде всего информационных) технологий воздействия на потенциального противника, тем самым всё больше допуская «гибридизацию» различных форм противоборства и размывая границы между разновидностями войн как таковых (физическими и виртуальными, ядерными и конвенциональными, оборонительными и наступательными) [Mattis, Hoffman 2007; Герасимов 2013]. Как следствие, подобная переоценка роли силы, хотя бы и на высоком экспертном уровне, породила тем не менее существенные риски войны для обеих стран, особенно принимая во внимание присущую современным конфликтам склонность к быстрой эскалации в результате расширения набора применяемых средств поражения [Арбатов, Дворкин, Топычканов 2018: 1352].
Маржинальным фактором, отягчающим российско-американские отношения, выступает и сфера экономики. Она, в отличие, например, от отношений американо-китайских с их взаимным товарооборотом в сотни и взаимными инвестициями на десятки миллиардов долларов ежегодно , не способна смягчить остроту политических разногласий России и США. Взаимодополняемость экономик двух стран, по оценкам экспертов, фактически отсутствует [Кузнецова, Подбиралина 2019; Давыдов 2015], динамика их торговых отношений отличается неустойчивостью и подвержена множеству конъюнктурных влияний от чисто экономических до сугубо политических .
За вычетом узкой группы товаров, включающей изделия стратегического назначения, от которых стороны могут взаимно зависеть (американское нефтегазовое оборудование для России, российский низкообогащённый уран и ракетные двигатели РД180 для США), масштабы связей в таких важнейших областях, как прямые инвестиции, совместное товарное производство, остаются незначительными, что не позволяет относить их к разряду критичных для национальных экономик. Более того, сама экономическая сфера подвергается всё большей политизации, не только не способствуя нормализации российско американских связей, но и ухудшая их, примером чему служит политика экономических санкций, налагаемых американской стороной на Кремль. Как показала практика, безуспешные попытки Вашингтона «исправить поведение» Москвы после начала украинского конфликта 2014 г. посредством санкций подтвердили ограниченность эффекта от использования в политических целях мер экономического воздействия. Даже ближайший союзник США Европейский Союз, с которым у России уровень взаимозависимости в экономике и торговле традиционно высок, оказался не в состоянии переломить ситуацию, присоединившись к американским санкциям [PostCrimea Shift 2019]. Сами же санкционные методы только ускорили диверсификацию российской внешнеэкономической деятельности, стимулировали различные варианты «импорто замещения» , а Центральный банк и Министерство финансов Российской Федерации зафиксировали в качестве цели дальнейшее сокращение зависимости страны от американского доллара как расчётной и резервной валюты .
В дополнение к военно-политическим и экономическим причинам, изменившим состояние взаимозависимых отношений России и США, свою лепту в обострение внесли и внутриполитические обстоятельства. После І991 г. считалось, что динамика изменений в обеих странах будет способствовать нормализации их диалога . Новоиспечённые партнёры полагали, что с уходом идеологических различий исчезнет и основа для конфликта. Её сохранение было бы возможным только в результате инерционности сложившихся политических практик, которые должны были вскоре уступить место широкому сотрудничеству благодаря воле и личной дружбе первых лиц государства [Stent 2014, 1334]. Складывалась ситуация, когда именно национальные лидеры, а не институты закладывали основы интеграции политических и деловых элит двух стран в новый глобальный мир на основе унифицированных интересов и схожих мировоззренческих оценок. Однако последующий отказ политических элит двух стран от неолиберальных сентенций 1990х годов, всё большее распространение в их политических практиках национализма и единоличных действий затруднили разграничение внутриполитической и внешнеполитической сфер.
В обусловленных внутренними причинами (силы или слабости национальных лидеров, возможностей оппозиции) попытках Москвы и Вашингтона защищать свой суверенитет от внешних посягательств проявилась изменчивость предпочтений политических элит. Проекция внешнеполитических тем на внутриполитические события будь то протесты в Москве, кибератаки на серверы Демократической партии в США, в которых стороны обвиняли друг друга, стала свидетельством эксплуатации темы чувствительности/уязвимости зачастую в популистских целях .
При этом на уровне «полуофициального» и экспертного дискурса стороны признают такое положение вещей едва ли не естественным и укладывающимся в рамки так называемой новой нормальности в международных отношениях [Глобальная система... 2016]. Её последствия пока трудно предсказать, однако риски неопределённости, связанные с этим состоянием глобальной системы, не только подрывают устоявшиеся за многие десятилетия традиции российско-американского взаимодействия, но и снижают вероятность выработки новых механизмов управления взаимозависимостью между Москвой и Вашингтоном.
Повышение их толерантности к потенциальному прямому столкновению при одновременном снижении иммунитета к страхам относительно его последствий сужают окно возможностей для нормализации отношений. Выработка новых практик взаимодействия в подобных условиях становится сложной задачей, а воспроизводство старых и проверенных временем принципов сдерживания привычного и комфортного для политических элит обеих стран формата отношений, также наталкивается на множество препятствий в новом мире. Неопределённость заставляет российские и американские элиты отказываться от «логики соответствия» создания долговременных институтов, обеспечивающих предсказуемость в отношениях, и переходить к «логике последствий» сиюминутным решениям, представляющимся сторонам наиболее приемлемыми в текущий момент времени [March, Olsen 2004]. Они начинают мыслить тактически, а действовать ситуативно.
Исследовательский интерес к проблематике взаимозависимости, проявившийся у научного сообщества международников ещё несколько десятилетий назад, не был утрачен и в XXI веке. Тестирование концепций взаимозависимости на конкретных случаях расширяет и обогащает его научно-аналитические возможности в современных условиях, что демонстрирует пример российско-американских отношений. Россия и США вошли в затяжной и опасный период неопределённости с низким уровнем взаимодействия не только по вопросам, ранее представлявшим взаимный интерес, но и с фактическим отсутствием диалога по новым проблемным полям, где пересечение интересов оказывается ещё менее значимым. Как следствие, обе страны оказались неспособными найти ни оснований для долговременного партнёрства через интеграцию, ни взаимоприемлемой концептуальной основы для контролируемой конфронтации. Постепенный упадок институтов негативной взаимозависимости между бывшими противниками не содействовал зарождению между ними взаимозависимости позитивной, способной превратить их в партнёров. Если в годы «холодной войны» взаимозависимость СССР и США была обусловлена взаимным сдерживанием с элементами нормализации, а после её завершения не меньшим взаимным интересом по «интеграции России в западный мир», то на современном этапе обе эти формулы взаимозависимости утратили для сторон былую ценность. Стороны демонстрируют всё большую самодостаточность в отношениях, хотя на практике не способны игнорировать существование друг друга в силу своего статуса крупнейших мировых держав и значимости двусторонних отношений уже хотя бы в силу этого обстоятельства. Прерывания взаимозависимости как всё ещё во многом сохраняющегося фактического состояния российско-американских отношений не происходит. Вместе с тем наблюдается дефолт его надстройки в виде существовавших долгие годы регуляторных практик двусторонних режимов, институтов и норм взаимодействия. Их обнуление может сопровождаться болезненными конфликтными отношениями (возможно, даже острыми военно-политическими кризисами). Такой поворот событий может стать реальностью в тот момент, когда потенциальные издержки конфликта покажутся правящим элитам двух стран приемлемыми, а потенциальный выигрыш в виде победы над соперником представится заманчивым.
Предстоящие годы, таким образом, могут стать проверкой степени чувствительности/уязвимости для обеих стран. Каждая из них будет испытывать на прочность своего оппонента, определяя его болевой порог. Для предотвращения эскалации конфликта до опасных пределов им потребуется пересмотр существующих механизмов и практик взаимодействия, которые если не снимут противоречия, то, по крайней мере, позволят демаркировать границы конфликтного поля (правил ведения конфликта) с перспективой дальнейшего выхода на новые принципы отношений и их последующей нормализации.
Список литературы
1. Арбатов А.Г., Дворкин В.З., Топычканов П. Переплетение обычных и ядерных вооружений как новая угроза безопасности: российская точка зрения. М.: Московский центр Карнеги, 2018. 108 с.
2. Батюк В.И. Режимы в российскоамериканских отношениях // Вестник РУДН. Серия: Политология. 2007. № 1. С. 5266.
3. Богатуров А.Д. Плюралистическая однополярность // Очерки теории и политического анализа международных отношений. М.: НОФМО, 2002. С. 283296.
4. Герасимов В.В. Ценность науки в предвидении // Военнопромышленный курьер. 2013. № 8(476). 27 февр.
5. Гудби Д., Бувальда П, Тренин Д. Стратегия стабильного мира. Навстречу Евроатлантическому сообществу безопасности. М.: Международные отношения, 2003. 206 с.
6. Взаимная безопасность: новый подход к советскоамериканским отношениям / Отв. ред. Р. Смоун, А. В. Кортунов. М.: Международные отношения, 1991. 422 с.
7. Глобальная система на переломе: пути к новой нормальности / Под ред. А. Дынкина, М. Барроуза. М.: ИМЭМО РАН, 2016. 194 с.
8. Громыко Ан. А., Ломейко В. Новое мышление в ядерный век. М.: Международные отношения, 1985. 292 с.
9. Голдгейер Дж., Макфол М. Цель и средства. Политика США в отношении России после «холодной войны». М., 2009. 519 с.
10. Давыдов А.Ю. Проблемы и ограничения российскоамериканских экономических отношений // США и Канада: экономика, политика, культура. 2015. № 2. С. 316.
11. Иванов И.С. «Перезагрузка» в российскоамериканских отношениях: тактический шаг или стратегический выбор? Российский совет по международным делам. 08.10.2012. URL: https:// russiancouncil.ru/analyticsandcomments/comments/perezagruzkavrossiyskoamerikanskikh otnosheniyakhtaktich/
12. Караганов С.А. Предсказуемое будущее? Как самообман подменил серьёзный анализ. Россия в глобальной политике. 2019. №2. С. 5872.
13. Косолапов Н.А. Пороговый уровень и вероятность конфликта США с Россией // Международные процессы. 2008. Т. 4. № 3. С. 1525.
14. Кузнецова Г.В., Подбиралина Г.В. Тенденции развития внешней торговли США в 20152016 гг. Особенности внешнеторговых связей с Россией // Национальные интересы: приоритеты и безопасность. 2017. Т. 13. № 3. С. 548562.