Предвидя предстоящую критику концепции взаимозависимости, Р. Кохейн и Дж. Най разграничили её как реальный феномен и созданный ими идеальный тип теорию комплексной взаимозависимости [Keohane, Nye 1977]. Последняя описывает случаи, когда отношения носят кооперативный характер (сотрудничество), хотя даже подобная комплексная взаимозависимость может использоваться одной стороной в целях манипулирования уязвимостью другой, а следовательно, выступать источником политической власти. Задолго до Кохейна и Ная этот аспект взаимозависимых отношений был исследован экономистом А. Хиршманом применительно к торговым связям между странами [Hirsh man 1945]. В международную переговорную практику также вошла «дипломатия увязок» (linkage diplomacy), позволяющая менее зависимому государству воспользоваться уязвимостью партнёра в сфере, составляющей предмет переговорного торга. Таким образом, менее уязвимой стороне удаётся подороже продать благоприятное для неё и менее выгодное для контрагента решение, получив взамен ещё более значимую уступку в том или ином вопросе [Stein 1980]. Подобные отношения являются ограниченно кооперативными, их нельзя назвать одинаково выгодными для обеих сторон.
Вместе с тем в реальности возможны и ещё более жёсткие варианты, когда отношения носят вовсе не кооперативный характер, например, когда государства вступают в гонку вооружений, из которой они не в состоянии выйти на приемлемых для себя условиях. Подобная «двуликость» взаимозависимости позволила американскому исследователю Р. Такеру разграничить её на «позитивную», где интересы сторон прямо пропорциональны, и «негативную», где они обратно пропорциональны [Tucker 1977: 9].
На языке теории игр это разграничение может быть описано следующим образом. При позитивной взаимозависимости сотрудничество строится между партнёрами на взаимном выигрыше (игра с положительной суммой), а при негативной между соперниками, где выигрыш одной стороны автоматически приравнивается к проигрышу другой (игра с нулевой суммой). В первом случае взаимозависимость необходимое условие достижения участниками общих целей. Они реализуемы, если государства полагаются друг на друга и жертвуют незначительными односторонними выгодами ради более существенных, полученных в процессе совместной деятельности. Стороны намеренно стремятся поддерживать такую взаимозависимость ради систематической и регулярной максимизации выгод. Если же участники выбирают конкурентный тип отношений и их действия наносят взаимный ущерб, но при этом они не могут прервать взаимодействие, единственно приемлемой альтернативой становится поиск путей минимизации издержек через установление правил взаимодействия. Иными словами, речь может идти о том, чтобы научиться управлять конфликтом, из которого стороны не могут выйти.
Большую часть новейшей истории российскоамериканские отношения характеризовались вторым типом взаимозависимости. Это подтверждается известной по временам «холодной войны» формулой взаимного сдерживания (негативная взаимозависимость). Она позволяла вносить в диалог двух сверхдержав элемент предсказуемости на основе страха, что не отменяло неоднократных попыток сторон перейти от конфликта к сотрудничеству на основе кооперативных практик (позитивная взаимозависимость).
Попытки приложения концепции взаимозависимости к советскоамериканским отношениям предпринимались исследователями начиная с 1970х годов, что фактически совпало по времени с появлением самой концепции и с возникшей в этой связи потребностью в её эмпирических доказательствах. Выбор в качестве объектов для анализа двух сверхдержав был вполне очевиден: именно эти два игрока определяли состояние международных отношений, а характерные особенности их взаимодействия представлялись исследователям наиболее важными с точки зрения применимости различных теоретических построений и практической экспертизы [Levin 1976; Hardt, Holliday, Kim 1974].
Исследуя проблематику взаимозависимости, специалисты выделили в ней два основных аспекта структуру и процесс. Советскоамериканские отношения развивались под воздействием образов действия, поведенческих паттернов, институтов, определявших процесс взаимодействия [Keohane, Nye 1987]. Вместе с тем основное внимание исследователи отдавали структуре, которая стала выступать базисом взаимодействия между Москвой и Вашингтоном. Подобный подход на первый взгляд казался оправданным, так как структурные, материальные факторы могли объяснить в поведении сторон если не всё, то, по крайней мере, очень многое.
Конкретное соотношение материальных возможностей конфликтующих сторон и те естественные ограничители международной системы, которые в конечном счёте определяли их поведение по отношению друг к другу, задавали странам импульсы для взаимного сближения либо расхождения. В то же время анализу процесса, то есть тому, каким образом строился диалог между сверхдержавами, уделялось незаслуженно более скромное внимание.
Сама история отношений России (СССР) и США давала картбланш в руки структурных реалистов, объяснявших взаимные сближения и расхождения двух стран экономическими, географическими и военностратегическими факторами. Причём здесь прослеживалась и цикличность. В разные периоды истории мог преобладать курс на расхождение, а в другом он уступал место курсу на сближение. Например, до середины XX века низкая заинтересованность двух стран друг в друге обусловливалась не только географической удалённостью, но и, что более важно, отсутствием у них точек непосредственного соприкосновения в жизненно важных для обеих стран регионах. Экономическая самодостаточность России и Соединённых Штатов, помноженная на типичную для них «геополитическую интроверсию» (максимальную самостоятельность в международных отношениях), не давала устойчивой основы для двусторонних отношений.
Несмотря на то что межвоенные годы обозначили постепенную тенденцию на сближение Советского Союза и США, коренной перелом наступил только в условиях Второй мировой войны события, которое объясняло тесный союз между двумя кардинально различными по характеру политических режимов государствами структурными причинами: обе стороны стремились к выживанию в условиях разрушившегося мирового порядка. Вторая мировая война обозначила перелом в советском и американском политикостратегическом мышлении, которое трансформировалось из регионального в глобальное вследствие перераспределения материальной мощи в мировой системе в пользу двух держав, породив феномен биполярности.
Аккумулировав беспрецедентный экономический (США) и военный (обе страны) потенциалы и став не просто великими державами, а мировыми гегемонами, выстроившими альтернативные системы господстваподчинения в подконтрольных им ареалах, Советский Союз и Соединённые Штаты впервые вынуждены были иметь дело с непосредственным соприкосновением, а порой и «взаимным наложением» зон интересов (в Европе, Африке, Южной Америке, на Ближнем и Дальнем Востоке), что могло привести к широкомасштабному конфликту между ними. Позитивно развивавшийся в довоенный и особенно в военный период тренд экономического сотрудничества, укрепивший доверие между двумя странами, прервался и был заменён ограниченными формами диалога.
Ситуация усугублялась отсутствием двусторонних механизмов урегулирования кризисных ситуаций: развитых каналов коммуникации, режимов и институтов контроля над вооружениями (в том числе ядерными), которые могли снизить риски неопределённости находившихся в состоянии конфликта государств. Для выработки принципиально новой модели вынужденного сотрудничества в условиях конфликта сторонам потребовалось время. Сначала структурно оформившаяся биполярная система (середина 1950х годов) создала предпосылки для «мирного сосуществования», а затем её постепенное размывание (конец 1960х--1970е годы) породило политику «разрядки». Одновременно с этим ускоренное технологическое развитие мира, появление транснациональных проблем в области экологии и энергетики модифицировали и структурные ограничители для сверхдержав. Императивы взаимозависимости становились, с одной стороны, объективной реальностью, а с другой насущной потребностью даже между противоборствующими системами.
Обе стороны отказались (по крайней мере, на декларативном уровне) от непосредственного военносилового воздействия друг на друга, подтвердив это в соответствующих двусторонних и международных обязательствах , и перешли к состоянию управляемого двустороннего конфликта, ограниченного набором правил, процедур и регулируемого специально созданными режимами и институтами, сводящими к минимуму риск прямого военного столкновения. Эта более сложная модель взаимодействия заложила основу советскоамериканских отношений на годы вперёд. Её применимость к советско американским отношениям определялась возникновением особого формата взаимодействия, в котором у сторон имелись общие интересы как в сфере внешней политики (сохранение относительно выгодного для обеих стран международного статускво, препятствие растущему влиянию других центров силы), так и в области экономики: СССР нуждался в зарубежных наукоёмких технологиях и изделиях, а Запад (особенно Западная Европа) испытывал всё большую потребность в советских энергоносителях.
Однако главным императивом двух стран оставалось стремление свести к минимуму риск гипотетического военного конфликта, который в условиях ускорившегося научнотехнического прогресса в военной области мог бы стать особенно разрушительным. Совершенствование ОМУ и средств его доставки требовало принципиально новой системы двусторонних механизмов (режимов и институтов) контроля над вооружениями, что также явилось отражением растущей советскоамериканской взаимозависимости [Батюк 2007].
Р. Джервис, изучавший поведение сверхдержав в годы «холодной войны», отмечал, что стороны сознательно понижали порог своей чувствительности к действиям противоположной стороны, что позволяло им преодолевать «дилемму безопасности» [Jervis 1978]. Они добивались этого, в частности, путём ограничения оборонительных вооружений. Сверхдержавы не только допустили возможность принятия взаимных обязательств по снижению вероятности войны между собой, но и разработали систему гарантий путём повышения «стоимости конфликта».
Разработка и негласная индоктринация концепции взаимного гарантированного уничтожения в качестве организующего принципа советскоамериканских отношений (в ракетноядерной области) стало свидетельством зрелости негативной взаимозависимости равновесия страха, при котором ни одна из сверхдержав не могла получить односторонних преимуществ в условиях конфликта с применением ядерного оружия. Это гарантировало выживание обеим странам и позволяло исследователям советскоамериканских отношений характеризовать их как особую форму сотрудничества, протекающего в условиях конфликта. В научной литературе этот необычный формат конфликтного взаимодействия получил название квазисоюза, или кондоминиума [Kanet, Kolodziej 1991; Miller 1995].
Конфронтация между сверхдержавами сохранялась, однако она стала более зрелой. Стороны отказались от иррационального доктринёрства, предписывавшего продолжение бескомпромиссного противостояния до полной победы и едва ли не любой ценой [Allison 1989]. Отныне их тип связей характеризовался более объективными оценками друг друга, третьих стран и общего состояния международных отношений. Относительные выгоды и издержки от сотрудничества казались советским и американским лидерам более привлекательными, нежели абсолютные потери в случае продолжения бесконтрольной конфронтации. Способность принять во внимание информацию от другого, признать его интересы и озабоченности обеспечивала необычное сотрудничество сверхдержав при сохранении соперничества между ними.
Существенно возрос и уровень взаимного доверия. Получение новой информации друг о друге в процессе систематического и регулярного взаимодействия оказывало на отношения двух стран пусть и ограниченный, но важный нормализующий эффект. Усвоение новых концепций и кооперативных практик способствовало обоюдному изменению предпочтений конфликтующих сторон, их взаимному приспособлению там, где это диктовалось взаимной чувствительностью и уязвимостью . Подобный процесс влиял на предпочтения (preferences) лиц, принимающих решения, и их последующие действия (behavior) в не меньшей степени, нежели объективные материальные возможности сверхдержав на стратегический паритет, укрепление военных союзов и другие структурные параметры [Rosenau 1989].
Позитивное влияние усвоения кооперативных практик на советскоамериканские связи не исключало всплески конфликтности между сверхдержавами. Одно из таких обострений имело место в начале 1980х годов. Стороны перенимали подходы друг друга не в равных объёмах. Даже в такой сфере, как контроль над вооружениями, в которой присутствовала равная заинтересованность, а материальный паритет был уже достигнут, асимметричная взаимозависимость продолжала сохраняться. Ещё более серьёзное неравенство сохранялось в экономической сфере, в которой положение Советского Союза, несмотря на высокие цены на энергоносители, оставалось более шатким, нежели у США [Gasiorowski, Polachek 1982].
По оценке Дж. Ная, советское военностратегическое мышление «адаптировалось под западные концепции» стратегической стабильности в большей мере, нежели американское учитывало советские обеспокоенности [Nye 1987]. Хотя критики разрядки из администрации Р. Рейгана, включая самого президента, придерживались противоположной точки зрения, считая этот процесс «улицей с односторонним движением» в пользу СССР , по ряду параметров Москва оставалась более уязвимой, чем Вашингтон. Несмотря на то что выгоды от взаимодействия получали оба государства, это создавало условия для эксплуатации менее зависимой стороной уязвимостей контрагента в ходе политического торга . Слабая сторона, сохраняя большую чувствительность к действиям контрагента и обладая меньшими возможностями изменить существующее положение вещей, была более заинтересована в развитии отношений. В свою очередь, более сильная сторона желала добиться свободы рук, сбрасывая с себя балласт избыточных, с её точки зрения, обязательств перед партнёром и провоцируя тем самым конфликтность с ним .