Тем не менее даже в подобных условиях взаимозависимость обеих сверхдержав представлялась им если и не безальтернативной, то, по крайней мере, обоюдовыгодной. Речь не шла о переоценке странами самого значения их отношений друг для друга и последующей перекодировке их с враждебных на дружественные. Р. Кохейн и Дж. Най, как и другие сторонники теории рационального выбора, не уделяли достаточного внимания идеационным аспектам возникновения взаимозависимости, фокусируясь на её «технической» стороне транснациональных связях. А поскольку плотность советскоамериканских контактов в период разрядки становилась всё большей, охватывая новые и новые сферы (экономику и торговлю, науку и связи по линии гражданских обществ), двусторонние контакты также становились всё более значимыми для обеих стран. Путём «узнавания» друг друга они меняли представления о характере сотрудничества и распространяли его на всё большее число областей с выработкой конкретных норм регулирования отношений [Jamgotch 1985]. Как следствие, нормы и институты сотрудничества заменяли нормы конфликта, что в случае с советскоамериканскими отношениями стало происходить на рубеже 1980--1990х годов в годы «перестройки» СССР, а затем и в период рыночных реформ в постсоветской России.
3
Ещё на закате «холодной войны» стороны попытались заложить базу взаимозависимости на основе позитивной повестки дня (игры с положительной суммой), чего ранее в их отношениях не наблюдалось. Эти попытки проявились в декларировании советским генсеком М.С. Горбачевым приоритетности общечеловеческих ценностей, не разъединяющих, а объединяющих сверхдержавы [Громыко, Ломейко 1985].
Поменялся сам язык советскоамериканских отношений. Вместо минимизации ущерба от деятельности друг друга в качестве приоритета была обозначена цель совместного решения глобальных проблем, прежде всего в сфере безопасности, которую предполагалось сделать взаимной [Кортунов, Смоун 1991].
Взаимозависимость, по замечанию Т Гатти, стала рассматриваться как комплекс мер, выходящих за рамки отношений только двух стран, как «единственно логичный подход в борьбе с ядерными и экологическими угрозами, с которыми сталкивается планета» [Gatti 1990]. В перспективе реализация подобных предложений означала бы постепенный перевод конфликтной взаимозависимости (взаимного сдерживания) в неконфликтную (сообщество безопасности), а в практическом смысле это могло конвертировать отношения США и СССР/ России в немыслимый со времён Второй мировой войны формат партнёрства. Разобщающие сверхдержавы идеологические противоречия после падения советского строя исчезли, а новая расстановка сил, обусловленная резким сокращением сфер советского/российского влияния в мире (после вывода войск из Афганистана, Восточной Германии и Прибалтики) и отказом Москвы от поддержки прежде дружественных ей режимов в развивающихся странах, сняла проблему соперничества с США в различных регионах земного шара.
Благоприятный фон изменившейся международной ситуации создавал предпосылки для закладывания обновлённого будущего российскоамериканского партнёрства, а условия для перевода двусторонних связей на партнёрскую основу представлялись американским и российским элитам вполне сложившимися. Выход обеих стран из состояния клинча, в котором они пребывали около полувека в рамках конфликтной взаимозависимости, не привёл к утрате интереса к взаимозависимым отношениям как таковым. Более того, Москва и Вашингтон решили не сворачивать, а, напротив, увеличить масштабы взаимодействия, но уже в условиях глобализации. Эти намерения определялись не только риторикой об общности демократических ценностей, но и рациональными соображениями относительно уязвимости/ чувствительности. При этом у каждой из сторон они были свои.
Российская Федерация нуждалась в стабильном внешнем окружении для осуществления внутренних реформ. Курс Москвы на форсированное вступление в ведомые США и их союзниками в Европе международные организации и клубы (Международный валютный фонд, Совет Европы, «группа семи») расценивался ею как эманация позитивной взаимозависимости в отношениях России и Запада. Осознавая свою внутреннюю слабость, она была не готова прервать связи со вчерашними противниками, замкнувшись на решении собственных проблем и исключительно своими силами. То обстоятельство, что подобная модель взаимозависимости станет для России ещё более асимметричной, нежели для СССР, не смущало российские власти. Они расценивали такое положение вещей как временное и предпочитали делать упор на равноправие в партнёрстве с США хотя бы в перспективе [Шаклеина 2002].
Американское же руководство в лице администраций Дж. Бушастаршего, а затем и У. Клинтона, понимая иллюзорность такой перспективы, тем не менее проявляло неподдельную заинтересованность в продолжении демократизации российской политической системы. Вариант с отстранённостью США от внутрироссийской повестки американской стороной всерьёз не рассматривался, так как в случае провала реформаторства Б.Н. Ельцина и начала оппозиционного реванша российские приоритеты в отношении стран Запада могли резко измениться, повлияв на состояние уязвимости последних.
Трудности, вызванные распадом СССР, не помешали его будущей правопреемнице Российской Федерации сохранить основные атрибуты великой державы, и прежде всего военносиловой (в основном ракетноядерный) потенциал. Даже после «поражения» (с американской точки зрения) в «холодной войне» она оставалась единственной страной в мире, способной нанести США неприемлемый ущерб в случае гипотетического конфликта [Голдгейер, Макфол 2009].
Во многом по этой причине на протяжении почти всех 1990х годов американские власти не спешили с отказом от концептуального лексикона взаимно гарантированного уничтожения и стратегической стабильности. Они также избегали демонтажа двусторонних режимов сотрудничества с Москвой, хотя последние не вписывались в новую логику партнёрства и могли рассматриваться как атавизм ушедшей эпохи. Политика, направленная на сохранение таких устаревших механизмов, осуществлялась параллельно усилиям по созданию принципиально новых российскоамериканских институтов на межгосударственном и неправительственном уровнях, наподобие комиссии Гор Черномырдин. Через подобные структуры американское руководство предполагало транслировать в российскую политическую культуру заранее заданный набор установок, влияя тем самым на предпочтения российских элит и побуждая их выбирать «правильную», с точки зрения Вашингтона, модель поведения.
В случае успешных усилий по демократизации элит в переходный период можно было ставить вопрос о пересмотре принципов взаимозависимости от взаимного сдерживания на основе силы к сообществу безопасности на основе широкой экономической и социальной интеграции между странами [Гудби, Бувальда, Тренин 2003]. Со временем, однако, разочарование российских (равно и американских) элит в результатах внедрения новой модели дружеского паритета привело к пониманию невозможности её осуществления на практике. В XXI век обе страны вступили не только с более консервативными лидерами (Россия с В.В. Путиным, а США с Дж. Бушем младшим), но и с осознанием пределов взаимного партнёрства [Stent 2014, 4982].
4
Позитивные сдвиги, обозначившиеся на короткое время в российскоамериканских отношениях в период президентства Д. Медведева и Б. Обамы , сменились очередным витком противоречий, вновь обостривших управление взаимозависимостью между Москвой и Вашингтоном. Взаимность в отношениях в силу разности потенциалов сторон так и осталась нереализованным притязанием. Им не удалось придать партнёрству стабильный характер. Переходное состояние, в котором государства представали друг перед другом в статусе «полупартнёровполупротивников», попрежнему сохранялось. Новая модель российскоамериканской позитивной взаимозависимости, вопреки надеждам и призывам экспертов [Цыганков 2012; Суслов, Караганов 2011], не сложилась, а на смену затянувшемуся периоду взаимной притирки сторон, вызванному поисками приемлемого формата отношений, пришли отчуждённость и даже враждебность.
Как и в предыдущие времена, подобное состояние отношений обуславливалось как структурными факторами, так и особенностями процесса взаимодействия сторон. Причём в структурном плане перемены были наиболее глубокими вследствие масштабного перераспределения мощи в мировой системе после «холодной войны». Российскоамериканские отношения утратили статус осевых и системообразующих, состоялся переход системы международных отношений от «плюралистической од нополярности» к «незрелой», но всё более выраженной многополярности. Это привело элиты обеих стран к переоценке собственных возможностей и потребностей в области мировой экономики и политики.
К этому времени для них стали очевидны не только выгоды, но и издержки глобализации, с которой связывались перспективы позитивной взаимозависимости. Экономическая конкуренция со стороны растущего числа новых центров силы привела к смене модели поведения США на менее кооперативную по отношению к внешнему миру. Вашингтон пересмотрел свои приоритеты относительно некогда созданных по его инициативе международных институтов и режимов и, сочтя их излишне дорогостоящими, предпочёл вернуться к более экономным практикам национализма и унилатерализма [Drnckman 2019; Koh 2019]. Подобная корректировка интересов привела к сокращению бремени американских международнодоговорных обязательств, особенно в период президентства Д. Трампа.
Обозначившийся в 2010х годах курс США на максимально широкую автономию и даже отстранённость от обсуждения и тем более выработки какихлибо судьбоносных решений, важных с точки зрения укрепления существующего мирового порядка, вызвал и встречные движения со стороны России, устами первых лиц государства квалифицирующей подобные тенденции в американской внешней политике как завершение гегемонии единственной сверхдержавы и западного доминирования в целом .
Дополнительным аргументом в пользу подобной переоценки роли США в мировой политике и характера российскоамериканских отношений послужили и постепенно возросшие экономические и военносиловые возможности Москвы, вошедшей в полосу подъёма после затяжного внутреннего и международного ослабления конца XX века11. Начиная с середины 2000х годов активизация её внешней политики на основе более широкой, чем прежде, трактовки национальных интересов возродила к жизни нивелированные периодом российскоамериканского партнёрства геополитические факторы конфликтности с США в различных регионах мира от постсоветского пространства до Ближнего Востока и Латинской Америки. Москва стремилась выровнять сложившиеся за предыдущие полтора десятилетия дисбалансы в отношениях с Западом, и прежде всего с Вашингтоном.
Само по себе это обстоятельство не создавало оснований для возвращения российскоамериканских отношений к модели негативной взаимозависимости, свойственной временам «холодной войны». На глобальном уровне значимый предмет для масштабного конфликта сторон (как и для их сотрудничества) попрежнему отсутствовал, а локальные разногласия не ставили под угрозу их национальную безопасность. Однако в систему российско американского взаимодействия вмешалась новая переменная третьи силы, которые Р Аксельрод и Р Кохейн и считали помехой для развития устойчивых двусторонних отношений, основанных на принципах взаимности [Axelrod, Keohane 1985: 235]. Эти силы представлены разнородными игроками от влиятельных незападных стран (Китая, Ирана) до негосударственных участников (террористических и хакерских групп).
Изменилась и повестка двусторонних отношений, которая стала определяться не свойственными для обеих стран сюжетами: кибератаки, вмешательство во внутренние дела посредством Интернета со стороны неизвестных лиц . Уже в силу своей новизны они не вписывались в привычную логику американских и российских политических элит, не создавших для решения подобных проблем какихлибо постоянно действующих институтов и не выработавших соответствующих антикризисных механизмов и норм, регламентирующих поведение сторон по отношению друг к другу, как, например, в случае с такими привычными сферами взаимодействия, как контроль на вооружениями.
И хотя на первых порах обозначенные выше новые проблемы не могли закрыть окно возможностей для двустороннего диалога по вопросам сотрудничества, перечень вопросов, в которых Россия и США могли рассматривать друг друга в качестве незаменимых партнёров, оставался узким. Даже в областях выраженного совпадения интересов (транзит грузов в Афганистан и из него, нераспространение оружия массового уничтожения, борьба с терроризмом) взаимодействие наталкивалось на значительные препятствия .
Критичной необходимости в партнёрстве, в отсутствие надёжной материальной и организационной базы, попрежнему не существовало. Стороны не располагали такими активами, обмен которыми мог бы рассматриваться как наилучшая альтернатива всем остальным вариантам, имеющимся в их распоряжении от опоры на собственные силы до сотрудничества с другими партнёрами и тем более союзниками. Декларируя общность интересов и целей там, где они всё ещё пересекались, российские и американские политикодипломатические круги поразному видели пути к их достижению, предпочитая сохранять свободу рук везде, где это представлялось возможным [Иванов 2012].