Такое проецирование исторических событий на события бытовые необычно лишь на первый взгляд. Прибегнув к "Дневнику" как жанру нехудожественному и предметному, Достоевский уже в первой половине 1876 г. осознает недостаточность чисто публицистического подхода для стоящих перед ним задач и всемерно развивает художественный аспект, редуцируя аспект фактографическо-публицистический.
"Чем больше вы удаляетесь от "фактицизма", тем лучше", - заключает он для себя [Там же, т. 24, с. 244].
Нам уже приходилось писать о том, что знание Достоевским-романистом человеческой психологии помогало ему в раскрытии психологии народов, и в "Дневнике" народы предстают как действующие лица вселенской драмы [10, с. 68]. Одним из первых на двухуровневость осмысления мировых событий (в том числе на уровне человеческой драмы) обратил внимание О.Ф. Миллер, который еще в 1880-е гг. отметил, что "адвокат всех "униженных и оскорбленных"" не мог "не почувствовать в себе неотразимого призыва на защиту униженных и оскорбленных народностей" (курсив наш - И. П.) [8, с. 71]. Под последними Миллер понимал славянские народы и их тяжелую судьбу во всемирной истории [Там же, с. 70-71].
Разумеется, не только Миллер рассматривал русско-славянский фактор в "Дневнике" как главнейший. Подобно ему, Н. Велимирович и И. Попович считали основными темами Достоевского-публициста всечеловеческую задачу русского народа, русско-славянскую православную идею, отношения славянства и Европы [9, с. 115-118, 132-133]. Д.В. Гришин, выделявший в "Дневнике" публицистику, воспоминания, литературную критику и художественную прозу, утверждал, что "Дневник" - не смешение жанров, а произведение, объединенное общей идеей и "главным действующим лицом", в качестве которого выступает русский народ [3, с. 135-139].
Таким образом, сверхзадача дневниковой прозы не столько в том, чтобы развить сюжет, подсказанный жизнью (т.е. в "Кроткой" - повторить картину фактического самоубийства и придумать историю, которая могла бы за ним стоять), сколько в том, чтобы создать дополнительный, художественный аргумент для одной из основных дневниковых идей: т.е. посредством вымышленных лиц и ситуаций закрепить в художественных образах то, что проповедуется логическим путем. И это не разноголосица, при которой "мысль пробирается через лабиринт голосов, полуголосов, чужих слов…" [1, с. 108], что хотелось бы видеть в "Дневнике" М.М. Бахтину, а стройный оркестр, где разные инструменты подчинены единому замыслу. Замысел высказан ясно, степени же участия инструментов разнообразны.
Способ убеждения, используемый Достоевским, можно охарактеризовать и как притчевый, евангельский, так как логическое высказывание закрепляется "притчей" - событиями иного, "художественного" порядка. Новшество писателя в том, что дополнительный художественный аргумент отделяется от основного тезиса и на первый взгляд никак с ним не связан: он срабатывает в общем контексте выпуска или всего произведения. "Ибо знаю, что в целом, в группировке достигну впечатления, подействует", - записывает Достоевский наблюдение о технике ораторского искусства [5, т. 24, с. 152]. Он предполагает несиюминутность и даже подсознательность восприятия дополнительных аргументов: важно, что в конечном итоге читатель будет убежден, пусть и не уловив связи частей. Дополнительный аргумент будет поневоле воспринят как подтверждение озвученного: где-то я уже это слышал; однажды я в этом убедился.
Достоевский уверен, что образ заново выскажет и донесет нужную мысль. "Художественностью пренебрегают лишь необразованные и туго развитые люди, - отмечает он в дневниковых материалах, - художественность есть главное дело, ибо помогает выражению мысли выпуклостию картины и образа, тогда как без художественности, проводя лишь мысль, производим лишь скуку, производим в читателе незаметливость и легкомыслие, а иногда и недоверчивость к мыслям, неправильно выраженным, и людям из бумажки" [Там же, с. 77]. Вполне естественно поэтому, что художественная составляющая в "Дневнике" прирастает не только за счет автономных беллетристических вставок, но и в самом теле публицистического повествования, где появляются полухудожественные микрорассказы, подобные зарисовке об "униженном сыне кучи" или главе "Фома Данилов, замученный русский герой".
Итак, при расшифровке самостоятельной прозы "Дневника" необходимо учитывать идеи и темы, которые являются в нем главнейшими, будь то философские теории или события исторического масштаба. Необходимо помнить, что "Дневник писателя" 1876-77 гг. объединяет славянская событийная канва и формулируемая Достоевским православная русско-славянская идея. Подобный анализ позволяет трактовать "Мужика Марея" и "Столетнюю" как штрихи к портрету русского народа, русского "православного дела" [Там же, т. 23, с. 70], а "Кроткую" - как дополнительную иллюстрацию к описываемым в "Дневнике" славянам, славянским событиям, славянской проблеме.
Список литературы
1. Бахтин М.М. Проблемы поэтики Достоевского // Бахтин М.М. Собрание сочинений. М.: Изд-во "Русские словари", 2002. Т. 6. С. 5-300.