Макропроблемы в малой прозе "Дневника писателя" Ф.М. Достоевского
Прийма Иван Федорович
Аннотация
Статья посвящена расшифровке дополнительных значений малой прозы в "Дневнике писателя" Ф.М. Достоевского и решению проблем по установлению скрытых связей отдельных беллетристических произведений с основным публицистическим текстом. Исследование выявляет тесную взаимосвязь малой прозы с русскославянской тематикой "Дневника" и позволяет утверждать, что в "Мужике Марее", "Столетней" и особенно в "Кроткой" автор посредством художественных образов анализирует такие макро-проблемы, как историческая роль русского народа, положение славян в Европе, борьба славян за независимость. Адрес статьи: www.gramota.net/materials/2/2016/8-2/6.html
Ключевые слова и фразы: Достоевский; "Дневник писателя"; "Кроткая"; южные славяне; макропроблема.
Художественная проза играет в "Дневнике писателя" Ф.М. Достоевского [5] особую роль. "Самостоятельные" литературные произведения незримо связаны со стержневой идеологией издания, его публицистической и философской составляющими. Такое жанровое своеобразие "Дневника" многократно отмечалось, и дополнительный смысл прозы в нем подвергался расшифровке: достаточно назвать имена А.С. Долинина, В.Б. Шкловского, Д.В. Гришина, В.А. Туниманова, М.М. Дунаева, Г.С. Прохорова, Р. Кидэры. Однако "подтекст" целого ряда художественных глав до конца не выяснен, что приводит к созданию новых гипотез.
Действительно, в "Дневнике" есть "повести", где связь с основным текстом более очевидна, но есть и такие, где она неразличима или обманчива. Думается, что прежде всего необходимо максимально точно высветить наиболее явные связи, поскольку и они не для всех являются явными.
Так, глава "Мужик Марей" (февраль 1876 г.), художественная независимость которой подтверждается автономными переводами на иностранные языки, служит одновременно иллюстрацией к тезисам предшествующей публицистической главы "О любви к народу. Необходимый контракт с народом". Начало "Мужика Марея" свидетельствует о сознательности авторского метода: "Но все эти professions de foi, я думаю, очень скучно читать, а потому расскажу один анекдот…" [Там же, т. 22, с. 46]. Введение художественного отрывка обусловлено желанием перевести аргументацию в иную плоскость. Тезисы предыдущей главы закрепляются фактами другого порядка - художественными образами.
Труднее распознаются связи с основным текстом в рассказе "Столетняя", однако и здесь может помочь ближайший контекст. В публицистическом тексте непосредственно перед рассказом Достоевский возражает критику, не нашедшему в реальности примеров тех "сильных и святых" народных "идеалов", о которых писал Достоевский. Автор "Дневника" начинает отстаивать свой тезис логически [Там же, с. 74-75], затем, исчерпав аргументы, прибегает к художественному доказательству, каковым и выступает "Столетняя". В рассказе Достоевский дает зарисовку низовой петербургской семьи в нескольких поколениях, которая, несмотря на бедность, живет в гармонии, сохраняя добрые устои. Прожившая долгий век (сто четыре года) старушка умирает на руках любящих детей и внуков, и те, хотя едва сводят концы с концами, провожают ее в последний путь с подлинной человечностью. В семье соблюдают традиционный уклад, почтение к возрасту, труду. Всех отличает не только степенность, но и неунывающий, веселый нрав: сохранила его до последнего дня и сама Столетняя. проза публицистический текст
Однако степень автономности дневниковой прозы не всегда позволяет отследить цепочку тезис - логическое доказательство - художественное доказательство. Зачастую художественное доказательство опережает тезис или вклинивается между ним и схоластическими доводами. Скорее всего, здесь можно говорить о приеме маскировки авторской тенденциозности, который В.Е. Ветловская фиксирует в "Братьях Карамазовых" [2, с. 30]. Но при намеренном авторском разделении тезиса и художественного доказательства как раз и возникают проблемы установления взаимосвязи. По поводу некоторых прозаических произведений "Дневника" и вовсе может встать вопрос: связаны они с основной проблематикой издания или совершенно независимы? На наш взгляд, максимально точное установление подобных связей - важнейшая задача, без решения которой невозможно понять "Дневник писателя" как единое произведение. Поэтому цель статьи - прояснить роль прозы в "Дневнике" и выявить скрытое значение ряда малых прозаических произведений этого издания.
Как уже говорилось, особая роль прозы в "Дневнике" обсуждалась неоднократно. Думается, ближе всего к пониманию её отношения к идейному стержню издания подошел в 1930-е гг. А.С. Долинин [4]. Он указывал на слияние в "Дневнике" научного и художественного методов: "…становится постижимой и оправданной эта легкость перехода в "Дневнике писателя" к художественным очеркам, в которых та же идея, проникающая данный единичный факт действительной жизни, получает уже более широкий охват: факт превращается в символ. "Мальчик у Христа на елке", "Мужик Марей", фельдъегерская тройка, "Кроткая", "Столетняя", "Бобок", "Сон смешного человека" - это все те же основные идеологические линии…" [Там же, с. 15].
Остается понять, какие же это линии: ведь Долинин не расшифровывает связей между "идеей" и "символом": в качестве центральной "идеологической линии" он, в духе времени, рассматривает мысли "о самом основном вопросе, одинаково волнующем Европу и Россию - о вопросе социальном" [Там же]. Однако в целом наблюдение о неслучайности и связанности прозы в "Дневнике" верно. Вопросы остаются только там, где эти связи незаметны. Так, намного более сложны и художественно самостоятельны образы еще одной дневниковой "фантастической повести" - "Кроткая" [5, т. 24, с. 5-35]. Одну из расхожих точек зрения озвучивает Рицуко Кидэра, которая справедливо отмечает "особую функцию" "Кроткой" и "Сна смешного человека" в выражении мнений писателя о конкретных социальных проблемах. Проблемы анализируются "не в форме статей, а в виде художественных произведений" [7, с. 254]. По мнению Кидэры, "Кроткая" наиболее связана с поднимаемой в "Дневнике" проблемой самоубийств, и шире - с критикой герценовского атеизма. Ту же мысль высказывал еще в 1966 г. В.А. Туниманов, характеризовавший "Кроткую" как "отклик писателя на эпидемию самоубийств, поразившую Россию 70-80 годов" [11, с. 11]. Придерживается этого мнения и М.М. Дунаев [6, с. 526]. Однако исчерпывающ ли такой диагноз?
Самоубийство в "Кроткой" бросается в глаза; очевидны и его переклички с дневниковым повествованием [5, т. 23, с. 146]. Но на вопрос, главная ли это тема "Кроткой", нельзя ответить положительно. Вероятнее всего, нет - поскольку самоубийство в повести не предмет специального анализа, а лишь развязка основной коллизии, так же как в "Сне смешного человека" оно - только завязка. В "Кроткой" ростовщик, бывший офицер, потерявший военную честь, но сохранивший дисциплину и принципиальность, целиком направленные теперь на выжимание денег, облагодетельствовал (как он считает) шестнадцатилетнюю девушку, оставшуюся без "папаши и мамаши", без средств к существованию. Не успев выйти в люди, она оказывается во власти мужа-ростовщика и, не имея сил пробудить в нем человеческие чувства, впадает в пароксизмы, "бунтует" (бегство от мужа, попытка застрелить его по возвращении, наконец, самоубийство). История эта лишь в малой части близка к историям самоубийств и семейных преступлений у Достоевского, на которые опирается Рицуко Кидэра.
В основной части "Кроткая" - глубокий психологический этюд, заключающий "роковой поединок" двух своеобразных характеров, ярко выписанных образов. На наш взгляд, только всецелый анализ событий и идей "Дневника" дает понимание того, какие события и характеры проиллюстрированы героями этой повести.
Одной из ведущих тем "Дневника писателя" являются славянские события и, в связи с ними, конфликт славянского и европейского миров, их противостояние на идейном и духовном уровнях. В частности, Европу "Дневник" регулярно портретирует как торгаша: ей свойственно "торгашество, личные выгоды" (июнь 1876 г. [Там же, с. 50]); там "купцы и фабриканты, болезненно мнительные и болезненно жадные к своим интересам", у которых "тревога, паника, тоска за барыш" [Там же, с. 62]; а ведь "с этим признанием святости текущей выгоды, непосредственного и торопливого барыша, с этим признанием справедливости плевка на честь и совесть, лишь бы сорвать шерсти клок, - ведь с этим можно очень далеко зайти" (июль и август 1876 г. [Там же, с. 65]); высокую роль "повсеместно играл в Европе миллион и капитал" (октябрь 1876 г. [Там же, с. 157]).
Появляющаяся в ноябре 1876 г. "Кроткая" воссоздает на уровне микро-мира образ европейского торгаша. Муж Кроткой - ростовщик, выжиматель денег, который в самой сакральной области души уже не может отказаться от их диктата, от тоски за барыш. Он не лишен благородных чувств и идеалов, но они методично подавляются ростовщичеством. В Европе раньше существовал "довольно стройный кодекс правил доблести и чести" [Там же, с. 154], - рассуждает Достоевский на рубеже 1876-1877 гг. "В Европе был феодализм и были рыцари. Но в тысячу с лишним лет усилилась буржуазия и наконец задала повсеместно битву, разбила и согнала рыцарей и - стала сама на их место" [Там же, т. 25, с. 59]. История Европы микрокосмически повторяется в жизни ростовщика из "Кроткой". Он тоже прошел путь от офицерства (рыцарства) через потерю "правил чести" (отказ от дуэли, отставка) к буржуазному выжиманию барыша.
Сложнее понять прототип образа самой Кроткой. Приблизить его к историко-политическому контексту "Дневника" помогает еще один полудокументальный "рассказец", появляющийся в февральском "Дневнике" 1877 г., - "Доморощенные великаны и приниженный сын `кучи'" [Там же, с. 41-44]. В нем выведен образ сербского солдата-новобранца, ставшего членовредителем, по сути дезертиром, чтобы бежать от военных событий в родной дом - `кучу' ввиду неготовности мыслить категориями родина, долг и т.п. Достоевский старается если не оправдать, то понять его действия: "видите ли, они до того нежный сердцем народ, до того любят свою `кучу'… что бросают всё, уродуют себя, отстреливают себе пальцы, чтобы не годиться к службе и поскорей воротиться в свое милое гнездо! Представьте себе, я эту нежность сердца понимаю и весь этот процесс понимаю…" [Там же, с. 41].
Далее писатель сравнивает сербского новобранца с еще более близким читателю типом: "По нежности сердца своего сербский обитатель "кучи" похож очень, по-моему, на тех детей, которых, очень может быть, и вы запомнили еще с детства: вдруг из семьи или из разрушенного и разбредшегося вдруг семейства попадают они в школу. <…> вдруг - сто человек товарищей, чужие лица, шум, гам, совсем всё другое, чем дома, - Боже, какая мука! Дома ему, пожалуй, было холодно и голодно, но зато его любили, а хоть и не любили, то все-таки там было дома, он был один у себя и с собой, а здесь - ни одного-то слова ласки от начальства, строгости от учителей, такие мудреные науки, такие длинные коридоры и такие бесчеловечные сорванцы, обидчики и насмешники… <…> Вот они принимаются его колотить без пощады, всем классом, все время, и даже так, без злобы, для развлечения" [Там же, с. 41-42]. При этом нежный сердцем ребенок отнюдь не ненормален, более того - лучше своих товарищей: просто он помещен в чрезвычайно сложные для его душевного склада обстоятельства: "А между тем вот эти-то дети, которые, поступая в школу, тоскуют по семье и родимом гнезде, - вот именно из таких-то и выходят потом всего чаще люди замечательные, со способностями и с дарованиями" [Там же].
Как видим, автор "Дневника" разными способами анализирует проблему кроткого и нежного сердцем человека, вступающего в жизнь с теплой памятью о "доме" и столкнувшегося с суровыми реалиями мира, с жестокими людьми. "Приниженный сын `кучи'", отстреливающий себе пальцы, только бы бежать от тяжкой действительности, сродни Кроткой, хотя не абстрагирован от исторических реалий; нежный сердцем школьник, которому уподобляет его Достоевский, - и вовсе ее "родной брат".
Связь между "Кроткой" и портретом сербского новобранца подтверждает еще один образ, так и оставшийся в рукописях "Дневника", но предвосхитивший и "Кроткую", и "Приниженного сына `кучи'". Вот как задумывал его Достоевский: "это великолепный сюжет для романа. Диккенс, Оливер Твист и Копперфильд. <…> Я воображаю, как выбежал мальчик. Деревня. Тетка. Снаряжала. Жутко. Наша военная школа: репцы, репец. Робкий мальчик. К генералу или директору: Что прикажете? Предметы, классы в 50 минут. Бежал. Искали, ходили, нашли где-то - представили. Исключить. <…> Большинство, мерзкие шалят, веселят, мальчик не видит, что они, пожалуй, добрые мальчики, а в большинстве, может быть, ниже его (середина). - Что у них совсем нет деревни, матерей? - думает он" (курсив наш - И. П.) [Там же, т. 22, с. 148].
Нереализованный сюжет имеет под собой не только диккенсовскую, но и автобиографическую канву: так, значение слова "репцы", или "рябцы", выясняется по воспоминаниям об училищных годах самого Достоевского: это бесправные новички, которыми помыкают старшие товарищи [12, с. 157]. Намечавшийся роман, по-видимому, предполагал следующий сюжет: посланный теткой (ср. с тетками в "Кроткой") в учение "робкий" мальчик-сирота, подобие диккенсовских героев, попадает в далекий город, в военную школу, где встречается с суровой дисциплиной, тяжелыми занятиями, циничным и озорным окружением сверстников, - и бежит оттуда; будучи пойман и отведен к начальству, представляется к исключению и т.д. Этот "робкий" мальчик-беглец, столкнувшийся с военной дисциплиной и жестокостью, занимает место между "Кроткой" и "Приниженным сыном `кучи'" (вместе с его "школьной" параллелью).
Всё это дает право предположить, что в "Кроткой", помимо образов молодой женщины и ее супруга, рассмотрены и иные ситуации, в том числе события макроуровня. Один из этих планов - славянский: анализируется текущее положение славян в войне и последующее положение их в Европе: исторические сироты, едва доросшие до самостоятельной политической жизни, они рискуют попасть от "родной" тирании турок (ср. с тиранией теток в "Кроткой") в кабалу к мучителю-европейцу - потерявшему честь и жалость торгашуростовщику. В сущности, конфликт уже налицо, поскольку турки лишь исполнители, а не организаторы геноцида славян: именно Европа ради своего главенствующего положения, ради "торговли, мореплавания, рынков, фабрик" позволяет "туркам сдирать кожу" со славян [5, т. 25, с. 44].
Нервные пароксизмы Кроткой (сербского новобранца, нежного сердцем школьника) невозможно осуждать: они естественны в подобных ситуациях. В основном тексте "Дневника" Достоевский описывает губительность переориентации славян с России на Европу [Там же, т. 24, с. 63], их возможные пароксизмы после освобождения от турок [Там же, т. 26, с. 78-79], и "Кроткая" становится одним из подспудных аргументов к его тезисам.