«партикуляристской» трактовке значения, которое тем самым превращалось в нечто неопределенное и неустойчивое. Поэтому философы обыденного языка, для которых язык представлял собой ключевой предмет философской рефлексии, стали остро ощущать необходимость более систематического теоретического осмысления идеи значения как употребления. В диссертации показывается на примере теории речевых актов Дж. Остина и теории языка П. Грайса, каких результатов удалось достичь в ходе решения этой задачи и с какими трудностями это решение столкнулось. Основная проблема заключалась в том, чтобы связать в единой теоретической конструкции собственное (конвенциональное) значение языковых выражений и значение, подразумеваемое говорящим и связанное с его намерениями.
В параграфе 3.2. «Неформальная логика естественного языка и понятие референции» отмечается, что философы обыденного языка не только по- новому истолковали природу языковых выражений, но и отвергли представление о том, что главным инструментом в анализе языка должна быть современная символическая логика. Они сформулировали концепцию иной логики, которую назвали неформальной. Указывая основные идеи этой неформальной логики, диссертант главное внимание уделяет критике Стросоном «священного учения» формалистов – теории дескрипций Рассела. В ходе этой критики Стросон высказал ряд важных идей. Во-первых, он истолковал референцию не как свойство языкового выражения, проявляющееся в том, что оно некоторым устойчивым образом связано с определенным объектом, а как «функцию употребления», благодаря чему референция становится действием, совершаемым людьми с помощью слов. Во-вторых, он
подчеркнул фундаментальный характер субъектно-предикатной структуры суждений. Такую структуру имеют и суждения, выражаемые предложениями с определенными дескрипциями (которые, как известно, Рассел истолковал как сложные экзистенциальные суждения), и суждения, выражаемые предложениями с указательными и личными местоимениями. Более того, по мнению Стросона, субъектно-предикатная структура имеет глубокие онтологически корни. В-третьих, британский философ сформулировал несколько понятий, которые являются ключевыми для его дескриптивной метафизики, а именно понятие идентифицирующей референции и понятие пресуппозиции как определенного логического отношения между суждениями.
В параграфе 3.3. «Философия обыденного языка и истина» обосновывается, что в рамках рассматриваемого философского направления понятие истины подверглось серьезному переосмыслению. На примере двух теорий истины – корреспондентной теории Остина и перформативной теории Стросона – показывается, что вопрос об истине ставится философами обыденного языка как вопрос о том, какую функцию выполняют высказывания (произносимые предложения), в которых приписывается истинность некоторому суждению или мнению, причем если Остин видит в истине своего рода корреляцию сложной совокупности конвенций, то Стросон низводит ее до уровня простого индикатора согласия, подтверждения и т.п. Таким образом, попытавшись понять истину через объяснение того, как функционирует язык в качестве средства, применяемого людьми для коммуникации и описания мира, Остин и Стросон в итоге лишили понятие истины какой-либо философской значимости, поставив под удар те области человеческого познания, где это понятие играет конституирующую роль, а именно – логику и науку.
В параграфе 3.4. «Дескриптивная метафизика Стросона» предметом рассмотрения выступает попытка британского философа построить онтологию, выбрав в качестве отправной точки естественный язык, взятый с учетом его деятельностно-функциональной природы. Разбирая центральные понятия («базисная партикулярия», «идентифицирующая референция»,
«реидентификация», «идентификационная зависимость» и др.) и основные положения метафизической концепции Стросона, диссертант формулирует ее наиболее важные отличительные особенности. Если Рассел и ранний Витгенштейн постулировали строгий параллелизм между логической структурой языка и онтологической структурой мира, если Куайн полагал, что мы можем выдвигать онтологические гипотезы, полагаясь на формально- логический анализ концептуальной схемы, лежащей в основе наиболее зрелых научных теорий, то Стросон видит задачу метафизики в том, чтобы раскрывать онтологические предпосылки наших лингвистических и концептуальных практик. Ставя, по сути, кантовский вопрос о том, как возможны успешная языковая коммуникация и понимание между людьми, он в кантовском же духе и отвечает на него: языковая коммуникация возможна благодаря тому, что мы обладаем определенной концептуальной схемой, а она в свою очередь предполагает возможность правильной идентификации тех объектов и сущностей, о которых мы говорим; последняя же не имела бы места, если бы не существовало то, что мы идентифицируем. Вместе с тем, чтобы выявить онтологическое содержание, заключенное в структурах обыденного языка, Стросон считает недостаточным исследование конкретных способов словоупотребления и обращается к анализу базовой или «глубинной» структуры языка, под которой понимает обширное и неизменное «ядро человеческого мышления», однако вопрос о том, на каких основаниях выделяется это ядро, так и остался открытым.
Из сказанного следует, что Стросон, по сути, вообще не разделяет структуру языка и структуру мира; они берутся им как нечто изначально и нерасторжимо единое, как некий каркас или остов, который служит своеобразной системой координат для участвующих в коммуникации людей. Поэтому для него не встает вопроса о том, как соотносятся между собой элементы концептуальной схемы и элементы мира, а понятия референции и истины, которые у ранее рассмотренных философов фиксировали это соотношение, в его модели «язык-мир» начинают выполнять совсем иную
функцию. Между тем Стросон заявляет о том, что те виды партикулярий и универсалий, которые он включил в свою онтологию, обладают объективным существованием. Эта внутренняя коллизия, как показано в диссертации, находит отражение и в его концепции непосредственного реализма, а также свидетельствует о том, что понятие объективности получает у него вполне кантовское прочтение.
В четвертой главе «Д. Дэвидсон и М. Даммит: систематическая теория значения – ключ к онтологии» излагаются и сопоставляются две программы построения систематической теории значения, выдвинутые крупнейшими аналитическими философами последних десятилетий ХХ столетия. Разделяя убеждение в том, что в структуре языка запечатлены общие особенности реальности, Дэвидсон и Даммит отстаивают ту точку зрения, что онтологические исследования только тогда имеют надежные основания, когда они опираются на систематическую теорию значения. Поскольку для Дэвидсона отправным пунктом при разработке проекта такой теории служила философия Куайна, немало внимания в главе уделяется сравнению их позиций.
Главной особенностью подхода Дэвидсона к осмыслению и природы значения, и характера связи между языком и реальностью является подчеркивание неразрывной связи между понятиями значения и истины, что выступает предметом анализа в параграфе 4.1. «Дэвидсон о связи между значением и истиной». Автор показывает, что точно так же, как семантическая теория истины А. Тарского, которая служит для Дэвидсона в его исследованиях по проблеме значения образцом и теоретическим ресурсом, не разъясняет содержания понятия истины, а дает лишь строгое описание объема этого понятия, так и теория значения в представлении американского философа не должна напрямую раскрывать, что есть значение; вместо этого она должна содержать для каждого действительного или потенциального предложения естественного языка теорему, которая задает его значение и показывает, как это значение зависит от значения составных частей данного предложения. Чтобы выполнять эту задачу, теория значения должна удовлетворять требованиям
композициональности и холизма, а это возможно в том случае, если значение предложения задается через указание условий, при которых оно является истинным, а для этого лучше всего подходят Т-предложения из семантической теории истины Тарского. Анализ предложенного Дэвидсоном обоснования этого положения показывает, что центральным в его концепции выступает не вопрос о том, что значит для выражения иметь значение, а вопрос о том, что значит понять или интерпретировать произнесенные кем-то предложения, т.е. теория значения – это прежде всего средство понимания или интерпретации, а для этого она должна удовлетворять условию эмпирической проверяемости.
Как осуществляется эмпирическая проверка теории значения, разбирается в параграфе 4.2. «Теория радикальной интерпретации». Ситуация интерпретации совершенно незнакомого языка, согласно Дэвидсону, позволяет выявить те физические и поведенческие факты, которые обеспечивают натуралистическое объяснение значения и иных семантических понятий. Сравнение теорий радикального перевода и радикальной интерпретации указывает на серьезные расхождения в позициях Куайна и Дэвидсона. Если Куайн отстаивает элиминативный физикализм, то Дэвидсон стремится сочетать онтологический монизм с концептуальным дуализмом. Если Куайн трактует согласие носителей исследуемого языка с тем или иным предложением как механическую реакцию на сенсорные стимуляции, то Дэвидсон усматривает в этом уступку эмпиристскому «мифу данного» и описывает условия согласия в терминах макроскопических объектов и событий, поскольку считает, что основания знания и значения должны быть публично доступными. Если в теории Куайна принцип доверия, предписывающий приписывать носителям неизвестного нам языка представления, которые схожи с нашими и являются в большинстве своем истинными, выполняет вспомогательную роль, то для Дэвидсона он становится принципом, без соблюдения которого вообще невозможна лингвистическая интерпретация. Отражая нормативный и холистский характер интерпретации, этот принцип выступает в качестве критерия отбора наиболее предпочтительной теории значения для
исследуемого языка, но поскольку он не исключает возможности разных, но в равной мере адекватных схем интерпретации для одной и той же совокупности поведенческих данных, Дэвидсон признает неизбежную неопределенность интерпретации.
В параграфе 4.3. «Метод истины в метафизике» рассматривается метод решения онтологических проблем, которым, согласно Дэвидсону, философы пользовались со времен Платона и Аристотеля. Себе Дэвидсон ставит в заслугу лишь то, что дал явную формулировку этого метода и обоснование его философской значимости. Поскольку успешность коммуникации между людьми свидетельствует о наличии у них по большей части верных представлений о мире и поскольку истинные предложения, будучи лингвистически репрезентациями этих представлений, детерминируют значения содержащихся в них слов, всеобъемлющая и систематическая теория значения может служить надежной основой для онтологических выводов. Разбирая различные способы применения метода истины в метафизики, Дэвидсон стремится показать, что только разработанная им истинностно- условная семантика позволяет, без привнесения каких-либо эпистемологических или метафизических соображений, выявлять онтологическое содержание, заключенное в лингвистических структурах.
Надлежащее применение указанного метода Дэвидсон демонстрирует и на примере обоснования необходимости включения в онтологию таких индивидуальных сущностей, как события, и исключения таких сущностей, как факты. Так, он показывает, что, допуская квантификацию по событиям, которая служит непосредственным указателем их существования, мы получаем возможность иметь в языке конечное количество предикатов и объяснить многие дотоле противящиеся логическому анализу, но интуитивно очевидные схемы вывода. Таким образом, онтологическое решение о существовании событий обосновывается Дэвидсоном тем, что квантификация по ним обеспечивает нам адекватную конечную композициональную теорию значения для естественного языка.
Параграф 4.4. «Истина и референция» посвящен эволюции взглядов Дэвидсона на природу истины. Отстаивая вначале корреспондентную теорию истины, он в конечном счете пришел к выводу о неопределимости этого понятия, который, впрочем, не означает его проблематичности. Истина интуитивно понятна любому, кто знает язык; ее понятие усваивается одновременно с усвоением языка, и она играет конституирующую роль в отношении языка и мышления. Более того, вслед за Куайном, Дэвидсон считает истину фундаментальным, базовым отношением между языком и реальностью, а референцию трактует как «теоретическое» понятие, которое не обладает непосредственной эмпирической данностью и в этом смысле является непрозрачным и непостижимым.
Это означает, что, признавая существование общего объективного мира, Дэвидсон, подобно Куайну, является сторонником реализма истины. Однако он отвергает вывод своего учителя об онтологической относительности. Отрицая, с одной стороны, возможность радикально различающихся способов анализа простых предложений, а с другой стороны, приравнивая непостижимость референции к невозможности ее однозначного определения даже в рамках одного языка, Дэвидсон в итоге приходит к «референциальному нигилизму». Эта позиция обусловлена тем, что в силу признания концептуального плюрализма взаимодействие человека с окружающим его миром оказывается опосредованным таким множеством описаний, выстраиваемых в соответствии с особыми нормативными принципами, что проследить связи между отдельными элементами языка и структурными компонентами мира уже невозможно, тем более что все в человеческом мире пронизано интерпретацией.
В параграфе 4.5. «Верификационистская семантика М. Даммита» рассматривается вторая программа создания систематической теории значения. Описывая позицию Даммита в отношении философии языка Фреге и позднего Витгенштейна и его стремление сочетать в своей теории наиболее важные идеи этих двух философов, автор исследует, в какой мере эта цель была достигнута. Свой проект систематической теории значения Даммит выдвигает как
альтернативу программе Дэвидсона, главный недостаток которой он видит в том, что ее создателю не удалось надлежащим образом учесть связь между значением и употреблением. Для преодоления этого недостатка, по его мнению, необходимо разобраться в том, что представляет собой знание языка, как оно может быть проявлено и усвоено. Отвечая на эти вопросы, Даммит обосновывает, что, будучи теорией понимания языка, теория значения должна сделать явной связь между условиями истинности предложений и теми лингвистическими актами, которые совершаются посредством их произнесения, а стало быть, и теми практическими способностями, в которых проявляется знание этих условий. Осуществить это в рамках истинностно- условной семантики, считает Даммит, невозможно, поскольку она опирается на
«трансцендентное» понятие истины, связанное с признанием того, что каждое ассерторическое высказывание определенно является или истинным или ложным независимо от того, известно ли нам его истинностное значение и способны ли мы его установить (принцип двузначности).
Не отказываясь от понятия истины, которое, по его мнению, играет ключевую роль в семантике, логике и метафизике, Даммит предлагает истолковать его как оправданную утверждаемость и на его основе построить теорию значения, взяв за образец семантическую теорию в математическом интуиционизме и заменив математическое понятие доказуемости более широким понятием верификации или обоснования. Отмечая трудности, с которыми сталкивается Даммит в своей программе соединения фрегевского (соотносящего значение с истиной) и витгенштейновского (соотносящего значение с употреблением) подходов, автор делает вывод, что хотя эта стратегия лучше согласуется с реалиями функционирования языка, чем программа Дэвидсона, в ней много еще неясного и спорного.
Подводя общий итог рассмотрения основных концепций соотношения языка и реальности, созданных в аналитической философии ХХ века, автор отмечает, что изменения в них главным образом детерминировались развитием взглядов их создателей на феномен языка, его функции, структуру и место в
познавательной и практической деятельности людей, на природу истины и значения. В одних концепциях реальность истолковывается как нечто изначально оформленное языком, в других – признается, что человек взаимодействует – и в когнитивном плане тоже – с единственной и независимой от него реальностью, и, соответственно, если воспользоваться различением, введенным Кантом, то можно сказать, что одни из рассмотренных нами аналитических метафизиков отстаивают эмпирический реализм, а другие
– трансцендентальный реализм. Кроме того, в развитии реалистических представлений можно выделить определенную тенденцию – движение от реализма референции к реализму истины.
Во второй части диссертации «Природа аналитического реализма» исследуется вопрос о том, как осмыслялась проблема реализма самими аналитическими философами, на примере двух наиболее известных концепций
– семантического и внутреннего реализма. В завершении, отмечая необыкновенно богатое разнообразие реалистических позиций в современной философии, не все из которых могут быть охарактеризованы как аналитический реализм, автор рассматривает, какое место концепции именно аналитического реализма занимают в дискуссиях по поводу онтологического статуса теоретических объектов, ведущихся в современной философии науки.
В пятой главе «Концепция семантического реализма М. Даммита» предметом обсуждения выступает тезис о том, что реализм и антиреализм – это семантические позиции, касающиеся класса высказываний (так называемого
«спорного класса») об определенных сущностях и объектах, и их противоположность выражается в приверженности их сторонников, соответственно, истинностно-условной и верификационистской семантикам. Для подтверждения этого тезиса Даммит анализирует споры между реалистами и их противниками в разных областях (в философии восприятия, в философии сознания, в этике, в философии науки и т.п.), однако вне поля его зрения оказываются споры, которые не согласуются с данным тезисом, например, спор об универсалиях. Если истолковать реализм и антиреализм предлагаемым им
способом, то, считает Даммит, мы можем точно выразить их неметафорическое содержание, которое исчерпывается лежащей в их основе «моделью значения», а главное, появляется возможность полностью разрешить споры между их сторонниками, поскольку в этом случае нужно лишь доказать превосходство одной теории значения (и связанными с ней трактовками истины и логики) над другой. А поскольку эта задача, по его мнению, им уже в общих чертах выполнена, есть все основания полагать, что указанные споры будут разрешены в пользу антиреализма.
Этот вывод Даммита резко расходится с реальной историей споров между реалистами и их противниками, поскольку, если вообще можно говорить о победе в них той или иной стороны, преимущество, как правило, оставалось не за оппонентами реалистов. Причина таких «слишком легких побед» реалистов, по мнению британского философа, заключается в том, что оппозиция реализму часто принимала форму редукционизма. Однако если попытаться сформулировать нередукционистский вариант антиреализма (как это можно сделать, Даммит демонстрирует на примере решения поздним Витгенштейном вопроса о приписывании ощущения боли другим людям), то он будет значительно более жизнеспособной и основательной позицией, чем реализм.
Вместе с тем, следует отметить, что под влиянием критики Даммит внес серьезные изменения в свою концепцию семантического реализма. Прежде всего он отказался от принципа двузначности как «слишком упрощенного» критерия различения реализма и антиреализма. Во многих случаях для реалистической позиции достаточно признания «принципа валентности», согласно которому каждое высказывание является определенно истинным или неистинным. Более того, он признал, что отвержение реализма может проявиться в отказе от разных аспектов связанной с ним теории значения; в результате приверженность реализму или антиреализму становится вопросом степени, а между крайними выражениями этих позиций появляется множество переходных форм.
Как показывается в диссертации, внесение Даммитом этих и некоторых других изменений в концепцию семантического реализма не спасает ее от ряда парадоксальных выводов, которые из нее следуют. Во-первых, многие традиционно признаваемые реалистическими концепции в предложенной Даммитом сложной классификации форм реализма и антиреализма оказываются причисленными к антиреализму, и наоборот. Так, материализм центральных состояний, который в современной философии сознания составляет прямую и наиболее жесткую оппозицию ментальному реализму, у Даммита представляет собой вид усовершенствованного реализма, а идеализм Беркли оказывается вполне совместимым с реализмом здравого смысла, и таких примеров можно привести немало. Таким образом, аналитический реализм – а именно в его духе сформулирован Даммитом критерий реализма – предполагает довольно серьезное переосмысление этой философской позиции, ибо в ней некоторые прежние формы реализма перестают быть реализмом. Во- вторых, оказалось невозможным последовательно сочетать реализм в отношении одного класса высказываний и антиреализм – в отношении другого, поскольку в этом случае нужно одновременно придерживаться разных теорий значения, разных систем логики, разных понятий истины и т.п. Единственной последовательной позицией становится «глобальный» антиреализм. Кроме того, из антиреализма вытекает очень необычная картина реальности, отличительными особенностями которой являются кумулятивность и неопределенность. Вместе с тем, несомненная заслуга Даммита в том, что он раскрыл фундаментальное значение понятия истины: мы не должны воспринимать истину как нечто элементарное и далее не анализируемое; мы должны осознать, каким понятием истины мы пользуемся и как оно влияет на наше представление о мире.
В шестой главе «Х. Патнэм: в поисках адекватной концепции реализма» отмечается, что Патнэм представляет немалый интерес для изучения реализма, так как одним из главных импульсов, определяющих направление его исследований, является стремление найти позицию, которая, с одной стороны,
сохраняла бы наши реалистические интуиции, а с другой, учитывала бы современный уровень философского осмысления ключевых проблем человеческого бытия и познания. В работе разбирается две его концепции – концепция научного реализма, которую он впоследствии охарактеризует как метафизический реализм, и сформулированная в противовес ей концепция внутреннего реализма. И та и другая концепция являются выражением аналитического реализма, поскольку в их обосновании важную роль играет новая теория референции, которую Патнэм разработал наряду с С. Крипке, Р. Маркус, Д. Капланом и др. В определенном отношении эта теория стала возрождением расселовского подхода к значению, однако в отличие от Рассела ее создатели не отождествляют значение термина с его референцией. Кроме того, новизна их подхода заключается в предложенном ими каузальном механизме, обеспечивающем «прямую», посредничества смысла, референцию. Патнэм построил эту теорию применительно к терминам естественных классов, большинство из которых относится к категории научных терминов.
Анализируя основные положения новой теории референции и основные аргументы, выдвинутые Патнэмом в ее пользу, автор показывает, как она определяет модель соотношения языка и реальности, представленную в концепции метафизического реализма. В этой модели предполагается, что имеется один вполне определенный мир, существование которого не зависит от сознания, и допускается возможность только одного истинного описания мира, поскольку истина понимается как отношение соответствия между мыслями, выраженными в языке, и положениями дел в мире. Однако в качестве фундаментального отношения между языком и реальностью выступает референция, благодаря которой осуществляется корреляция между