Р. Барт представляет реляционную интерпретацию лингвистического значения. Она названа так потому, что, хотя знаки, по мнению Барта, и создаются людьми, их значения от них мало зависят, т. к. складываются напересечениях отношений самого разного характера - в человеческом и интеллигибельном мирах. Знак является носителем трех типов отношений, связывающих воедино чувственный и умопостигаемый миры [12, 246-253].
Во-первых, это символическое (внутреннее) отношение, или смысл, в котором знак представляет объект (обозначаемое) в определенном видении-переживании. Подобное отношение несет коммуникативное начало, но гораздо важнее, что оно аффективно приобщает воспринимающего - к воспринимаемому.
Во-вторых, это парадигматическое отношение, которое связывает знак, его формальную сторону, с потенциальностью интеллигибельного мира «форм» - некоего идеально-виртуального мира. В отличие от символического отношения, это не просто «встреча некоего означающего и некоего означаемого», а бесконечная перспектива данного знака в вероятности его возможных форм в умопостигаемом мире.
В-третьих, это синтагматическое отношение, выражающее функционалистский аспект знака. Здесь знак соотносится уже не со своими «братьями» (виртуально-возможными), а со своими актуальными «соседями». Это осознание отношений, объединяющих знаки между собой на уровне самой речи, т. е. ограничений, допущений и степеней свободы, которых требует соединение знаков.
Субъектом продуцирования полифонии смыслов является человечество, индивидуальным субъектом-интерпретатором полагаются лингвистические выражения этих смыслов. Последний «вслушивается в естественный голос культуры и все время слышит в ней не столько звучание устойчивых, законченных, «истинных» смыслов, сколько вибрацию той гигантской машины, каковую являет собой человечество, находящееся в процессе неустанного созидания смысла, без чего оно бы утратило бы свой человеческий облик» [12, 260].
И, наконец, к субъектным интерпретациям лингвистического значения можно отнести позиции Л. Витгенштейна, К. Льюиса и Э. Сепира.
Витгенштейновскую интерпретацию можно назвать операционалистской, поскольку все формы значения, имеющие место в человеческом опыте, в конечном счете сводимы, как полагал философ, к умению, которое когда-то было освоено. «Значение слова, - утверждал Витгенштейн, - это его употребление в языке, а значения имени иногда объясняют, указывая на его носителя» [13, 99]. Нельзя сводить слова к наименованиям, они включают в себя весь спектр человеческих действий и состояний (приказы, вопросы, эмоциональные состояния и пр.) Не только предметы, реакции поведения и способы их вызывания соответствуют словам, но и определенная духовная деятельность.
Это деятельность «языковых игр», из которых состоит любой живой язык, различаемый по специфике жизнедеятельности, субкультурам и пр. - в них-то возникают и существуют лингвистические значения. Подобного не видит наивный догматизм, отождествляющий слова с действительностью и фетишизирующий процесс именования, отношения между именем и именуемым, которым придается оттенок необычности, специфики [14].
Л. Витгенштейн четко различает лингвистическое значение и концептуальное (смысловое), полагая, однако, что последнее часто вытекает из первого как результат неявных отождествлений в обыденном словоупотреблении значений с носителем имени. В этом плане «философия есть борьба против зачаровывания нашего интеллекта средствами нашего языка» [13, 127].
Австрийский мыслитель радикализовал различие между средствами выражения и смыслом выражения, установив его в качестве главной проблемы и философии, и человеческого общения, и человеческой жизни вообще. Корень бед в том, что «язык переодевает наши мысли. Причем настолько, что внешняя форма одежды не позволяет судить о форме, облаченной в ней мысли, дело в том, что внешняя форма одежды создавалась с совершенно иными целями, отнюдь не для того, чтобы судить по ней о форме тела» [13, 18].
Еще одну версию субъектной интерпретации лингвистического значения можно назвать инструменталистской (Карл Льюис, Э. Сепир).
И словесное (лингвистическое) и смысловое значение К. Льюис толкует инструменталистски, как то, чтоцеленаправленно применяется в виде средства. Это в отличии от Л. Витгенштейна, у которого значение есть сложившийся результат спонтанно-жизненного употребления, где действие («вязь» операций) лежит в основании значения, с которым оно жизненно коррелировано.
Смысловое значение формируется субъектом и зависит от него. Это «существующий в разуме критерий, благодаря которому мы способны применить или не применить данное выражение к существующей или воображаемой вещи, или ситуации» [5, 343]. Подобный критерий выступает в виде некоторой схемы, правила или предписанной процедуры - вместе с воображаемым результатом ее применения. Смысловое значение предшествует языку и обнаруживается везде, где одна вещь выступает в качестве знака чего-либо другого. Оно приобретает лингвистические формы, когда люди в ходе борьбы за существование приходят к сотрудничеству друг с другом. В свою очередь, «лингвистическим значением выражения служит его содержание как такое свойство, которое общо всем выражениям, способным заместить данное выражение в любом высказывании, не изменяя смысла любого контекста, куда данное выражение входит как элемент» [5, 343].
Процесс генезиса лингвистических и смысловых значений в контексте коллективного жизненного опыта исследовал и Э. Сепир. Он полагал, что смысловое значение есть выражение установления новых отношений к предметам, которое не получает особого независимого существования до тех пор, пока не найдет своего специального языкового воплощения. Без символизации, таким образом, значение «неполноценно», а для того, чтобы оно осуществилось, необходимо радикальное препарирование цельности нашего восприятия. «Мир опыта должен быть до крайности упрощен и обобщен для того, чтобы оказалось возможным построить инвентарь символов для всех наших восприятий вещи и отношений, и этот инвентарь должен быть налицо, чтобы мы могли выражать мысли» [15, 34].
Истоки значений находимы, таким образом, отнюдь не вовне, а внутри. Они ведь должны быть типизованы, затем поставлены в ясные и универсальные отношения друг с другом. «Мы должны подойти к самой сути вещей, мы должны более или менее произвольно объединять и считать подобными целые массы явлений опыта для того, чтобы обеспечить себе возможность рассматривать их чисто условно, наперекор очевидности, как тождественные» [15, 35].
Отсюда следует довольно интересный вывод. Ранее полагали, что язык сужает, искажает мысль, а слова не могут вместить в себя всеобъемлемость смысла. Однако, похоже, что дело обстоит по-иному. Самоограничения и трансформации смысловых значений (обобщение, упрощение, типизация, универсализация и пр.) определяют соответствующее эквивалентное сужение и ограничение средств выражения - в сравнении с содержательным богатством чувственной конкретики.
Иначе говоря, не средства выражения влияют на его смысл, как полагалось самоочевидным, а напротив, смысл выражения определяет характер средств его выражения. Это ведет к своего рода «специализации» языков - в связи с дифференциацией и спецификацией отношений субъекта к действительности. Речь идет не только о так называемых искусственных языках или профессиональных жаргонах. Происходит и спонтанное расщепление языкового потока, вызванная дифференциацией и «нюансированием» отношений исторического субъекта с миром. Появляются языки: эмоций, морального, религиозного и эстетического опытов; чувственных восприятии (ощущений цвета, звука, запаха) ; языка «промежуточных сущностей» (тени, небо, радуга) ; языка универсалий и мн. др.
Исследованный концептуальный материал, выявленные матрицы интерпретаций «значений» у характерных представителей неопозитивистской, структуралистской, герменевтической и аналитической традиций, позволит нам предложить вариант ответов на вопрошания, предъявленные в начале статьи.
Значение - ингредиент и общая форма объективной идеальной реальности, видовой для homo sapiens. Последняя есть продукт осознанной и бессознательной умственной деятельности как отдельных людей, так и поколений. Можно назвать ее и общечеловеческим сознанием (вкупе с коллективным бессознательным) - как в актуальной его форме, так и результирующей (материальные и духовные артефакты). Основная функция значений - маркирование жизненных пространств - как «своих», освоенных. Это установление человеком отношений к вещам, обстоятельствам и процессам, его окружающим, представляет, по сути дела, постоянное функционирование мыслительной (определительной) способности. Благодаря означиванию создается своего рода «периметр безопасности» рода человек - антропореальность.
Как и все явления этого мира, значения есть единство становления и определенности, т. е. они процессуальны. Определенность - это значение как результат - осознание человеком своего отношения к чему-либо, положенное как сама наличность этого чего-либо. Но вот определенности предшествует становление - само установление человеком своего отношения и само становление определенности этого отношения.
Означивание демонстрирует сущностную подоплеку человеческого существования - постоянно возобновляемое мышление как придание смыслов своим жизненным актам. Мыслю, следовательно, существую, но вот «мыслю» и есть означивание. Придание смысла, вместе с тем, одномоментно соответствующему вербальному акту, лингвистической фиксации. На самом деле, «когда я мыслю вербально, значения не предстают в моем сознании наряду с речевыми выражениями; напротив, сам язык служит носителем мысли» [13, 190].
Очевидно, что значение как акт динамики осмысления, тем самым, одномоментно сопряжено со значением как актом фиксации - знаком, меткой. Следовательно, лингвистическое значение - это остановленное, зафиксированное означивание, ограниченное наличной формой выражения - меткой, знаком. Для нас несомненна его производность от смысла. В этом отношении сам смысл есть действие умопостижения чего-либо - через схватывание его качества (определение) в мыслеобразах и формирование его значения в имеющихся или будущих словах, или обозначение. Можно привести следующую метафору: слова используются как платья при примерке, а постигаемое есть некоторое схваченное и интуитивно удерживаемое содержание, под которое ищется адекватный термин (или таковой придумывается-конструируется).
Для отдельного человека лингвистическое значение слова есть его «индивидуализированное» применение как удовлетворительная (и потенциально мотивированная) вербализация того или иного акта его умопостижения [16]. Этот аспект для него, как правило, скрыт, редко бывает востребованным, ибо требует специальной рефлексии. Подобная интерпретация лингвистического значения наглядно демонстрирует зависимость его от смысла в индивидуальном акте «означивания - обозначения», где смысловое значение есть акт устанавливания в мысли постигаемой бытийной определенности.
Из чего следует, что именно состояние и степень развития мыслительных способностей человека - особенности формирования смысловых значений и степень рефлексивности этого процесса - определяют состояние и особенности лингвистического выражения. В тандеме со смысловым, лингвистическое значение предстает «консервативной стороной».
Общеизвестно, что в основной своей массе языковые выражения были установлены давно, во времена, когда слова были еще скорее «метками» состояний переживания субъектом активизма внешней среды, нежели чем «вехами» на путях его экспансии. Вполне понятно, что постоянное развитие мыслительной способности и ее «фиксаций-смыслов» изменяет и их вторичные, языковые фиксации - слова. Новые смыслы, в основной своей массе, воплощаются в новых терминах, которые, вместе с тем: а) формируются из имеющегося уже языкового материала (особенно классических языков) ; б) и по аналогии с уже наличными.
Потому-то и возникает впечатление, что средства выражения определяют смыслы. Но это не так, подобное - скорее показатель косности и «сопротивления» языкового материала, приобретающего автономию не только от индивидов, но и от поколений людей. Все же, смысловой поток, в конечном счете, пробивает бреши, которые по истечении достаточно долгого времени приводят к радикальным изменениям языка. Язык иногда действительно переодевает мысли, но это имеет место в тех случаях, когда мышление пассивно, не определительно, либо лениво и следует в фарватере общего мнения.
Определяющее влияние смысла на средства выражения наиболее явственно можно наблюдать в работе пишущей братии: литераторов, ученых и философов. Так, к примеру, оригинальность большинства философских учений выражается соответствующим образом в некоторых нетривиальных, афористичных и метафоричных значениях - своего рода маркере и кредо философа. Речь идет о ключевых концептуальных значениях, умопостижениях, которые нашли свои новые лингвистические выражения. Достаточно привести их, и специалист либо образованный человек сразу понимают, о каком учении и каком философе идет речь: «мир идей», «нирвана», «феномены и ноумены», «абсолютная идея», «воля к жизни», «воля к власти», «жизненный порыв», «атомарные факты», «методологическое принуждение» и мн. др. Подобным же образом возникают и емкие философские формулы: «все течет», «познай самого себя», «человек - мера всех вещей... «, «субстанция - причина самой себя», «мыслю, следовательно, существую» и пр. Такие же, только анонимные, процессы идут и в обыденном словоупотреблении: во множестве появляются слова-неологизмы, в которых люди стремятся означивать как новые явления, так и по-иному выразить свое осмысление мира.