Материал: Ли Юй - Полуночник Вэйян, или Подстилка из плоти

подразумевается. Недаром оппонентом героя во всех его поступках является инок Одинокий Утёс, носитель святости и религиозной аскезы.

В китайском герое (героях) реализуется буддийская идея «Иньго» («причины и следствия»), адекватная западной религиозной идее расплаты за греховность поступков. Буддийский закон «Иньго» всесилен и вечен, как вечен могущественный закон кармы, с которым он связан внутренней связью, поэтому герой обречен. Другими словами, «следствие» (результат) — «го» — как непременный элемент религиозного двучлена обретает особый смысл в судьбе человека. Это та конечная застава на пути человеческой жизни, за которой расстилается таинственное пространство будущего существования, характер которого определяется всей предшествующей жизнью, составляющей «причину» — «инь». Путь человека может разветвляться на тысячу тропок, а действия его беспредельны, однако в конечном своем результате они предсказуемы. В жизни Вэйяна любовные авантюры в конце концов приводят его к злосчастному финалу. Вэйян теряет жен, любовниц, силу, здоровье. Это и есть та неумолимая расплата за свою страсть или страсти. Это есть его

«го».

Ивсе же, оказывается, удары судьбы можно ослабить, от нее можно ловко увернуться.

Вкакой-то момент Вэйян сумел «повернуть голову» (то есть «образумиться»), поэтому, в отличие от своего предшественника Симэня, погибшего от похотливых страстей, он смог «прозреть», правда заплатив за это слишком высокую цену — оскопив самого себя. Один анонимный комментатор, внимательно и дотошно прочитавший этот роман и снабдивший его интересными замечаниями, писал, что герой, подобный Вэйяну, должен вовремя «сменить свою колею», ибо «даже очень дурной человек, если он вовремя одумается и оглянется назад, способен увидеть брег спасения». Свой «брег спасения» наш герой увидел, пройдя значительную часть своего жизненного пути, разочаровавшись в своих жизненных целях, осознав их ничтожность и призрачность.

«Грехопадение» и «прозрение» героя отражены в двух названиях романа. Одно из них («Подстилка из плоти») намекает, с одной стороны, на путь плотских утех, по которому следовал герой, а с другой — на откровение, снизошедшее к нему в конце этого пути, своего рода самопознание. Ведь «подстилка» (путуань) — это метафорический образ созерцательной, очистительной деятельности, постижения Истины (в романе это Чань).

Праведник (святой инок, аскет), восседая на циновке путуань, постигает смысл бытия и все тайны жизни. Роман имеет еще одно название: «Цзюэхоу чань», что означает «Просветление, пришедшее с прозрением». В китайском тексте понятия «просветление» и «прозрение» выражены соответственно иероглифами «чань» (буддийское просветление, прозрение) и «цзюэ» — «прочувствование, осознание». Иначе говоря, второе название подразумевает «осознанное прозрение», которое приходит к человеку как некое веление судьбы. «Самопрозрение» и «самопогибель» — две разные и конечные точки воздаяния. Они венчают путь как западных, так и восточных героев.

Но если изначальный финал жизненного пути героя-сластолюбца в общем предопределен (потому что его поступки дурны и безнравственны, а потому требуют осуждения), почему же столь прельстительно изображены картины его порочной жизни? Почему автор (Ли Юй или другой автор) так образно и ярко изображает картины порока, с таким удовольствием и даже упоением живописует картины карнального бытия? Порой кажется, что эротизм романов типа «Цзинь, Пин, Мэй» или «Жоу путуань» и других словно самодовлеет в поэтике произведений, заслоняет собой обычное описание жизни и нравов, даже оттесняет на второй план религиозную концепцию конечного воздаяния (заметим, кстати, что эротический характер сцен в произведениях аналогичного типа не чужд и западноевропейской литературе, включая произведения религиозного содержания, — об этом интересно пишет А. Я. Гуревич в названной книге о средневековой народной культуре). В китайском романе Ли Юя уже в одной из начальных глав соблазнительно изображается сцена «обучения» Юйсян правилам и искусству любви. Герой объясняет их на примере «весенних картинок», содержание которых немедленно претворяется героями в жизнь.

Откровенным эротизмом наполнены сцены встречи Вэйяна с двумя молоденькими сестрами, а потом с тремя родственницами. Весьма натуралистически изображена сцена хирургического преображения героя и т. д. Таких эпизодов немало в других произведениях. Подобной особенности можно дать несколько объяснений, каждая из которых по-своему раскрывает внутренние побуждения китайских авторов писать именно так, а не иначе и объясняет содержание самих произведений.

Первое: это стремление через подчеркнутую эротику сцен показать омерзительный характер самого порока — сластолюбия. Иначе говоря, речь здесь идет о назидательной, этико-религиозной идее автора. В памятниках западноевропейской и восточной (в том числе китайской) литературы даже жизнь праведников часто наполнена «мерзостями блудодейства», дабы читатель наглядно убедился в отвратительных свойствах этого греха, а главное, понял бы неизбежность расплаты. Этот назидательный характер произведения стремился подчеркнуть и автор китайского романа. В конце первой главы он так пишет о своих намерениях: «…он (то есть автор. — Д.В.) надеется, что читатель заметит в его сочинении слова напутствия, которые будто лечебной иглой кольнут его, и он сразу же задумается над прочитанным. Он увидит в книге описание любовных связей — “радостей за спальным пологом”, словом, картины, которые близки к изображению деяний непристойных. Однако, увидев перед собой все это, читатель поймет; к чему ведут подобные поступки. Они послужат ему предостережением в жизни». Одна из целей написания книги совершенно ясна, а отсюда становится более понятной одна из сторон ее «специфики». Но после вышеприведенных слов автор делает такую многозначительную ремарку: «Если бы автор написал эту книгу как-то иначе, ее никто не стал бы читать, и она, наподобие оливки, оставила бы во рту горький привкус. Я же все изобразил иначе, чтобы читатель проглотил ту оливку, но спрятанную в сладком финике. Теперь оливка уже не оставит неприятного привкуса». В этих словах, намекающих на характер изображения действительности, сказано нечто важное, к чему мы вернемся немного позднее.

Вторая особенность подобного изображения в произведениях этого типа объясняется одной специфической чертой культуры той поры. Читатель романа, конечно, обращает внимание на то, что в нем часто говорится о «поддержании жизни» — «яншэн», о «поддержании сердца» — «янсинь» и т. д., то есть о понятиях, связанных с психофизиологическими и гигиеническими учениями того времени. В основе их, как правило, лежат даосские представления о связи и взаимоотношениях человека и природы, о роли первостихий и первоэлементов в организме человека, о их отражении в человеческом поведении, о взаимоотношении полов и характере регуляции человеческих взаимоотношений и т. д. Суть «яншэн» и «янсинь» как важных частей или сторон саморегуляционной деятельности человека (а Ли Юй посвятил ей многое страницы специального эссеистического труда «Случайное пристанище для праздных дум») состоит в умении человека поддержать свой «дух» — «ци» (или «юаньци» — «изначальный дух») как первооснову жизни человека и его долголетия. «Сохранение первозданного духа» и «укрепление корней» — одно из главных условий нормального развития человеческого организма, о чем неоднократно говорится в романе и в его комментариях. В рамках этого учения очень важно установить гармонию между человеком и окружением во всех его видах, добиться равновесия всех первоэлементов в организме, создать гармоническое единство его наиглавнейших сил, и прежде всего первостихий — Инь и Ян (темных и светлых начал). Кстати, именно поэтому автор так настороженно, если не сказать больше, относится ко всякого рода отклонениям от гармонического развития человека. Не случайно, к примеру, что автор с сарказмом говорит о евнухах, рано состарившихся и немощных, так как они являют собой пример отклонения от жизненной нормы. Среди всех этих проблем важнейшую роль играет взаимоотношение полов, включая половую практику (виды сексуальной практики, необходимые снадобья, призванные установить гармонию между стихиями Инь и Ян, и тд.). Уже в первой главе автор, сетуя на то, что медицинские книги не уделяют должного внимания проблеме интимных отношений между мужчиной и женщиной

(всего, что с нею связано), пишет: «Словом, мнения на сей счет, как мы видим, бытуют самые разные. Одни говорят, что утехи полезны, так как укрепляют здоровье; другие твердят, что они-де несут один лишь вред. Если прибегнуть к сравнению (не забыв, понятно, жизненный опыт), то можно сказать так: любовные утехи весьма и весьма полезны для человеческого организма, ибо играют роль своеобразных целебных снадобий вроде женьшеня и растения аконит, которые, как вам известно, используются в соитии. Не следует забывать и о том, что аконит и женьшень, как и другие подобные лекарства, являющиеся укрепляющим средством, приносят пользу лишь тогда, когда их употребляют понемногу и длительное время». И далее автор прибегает к чисто медицинскому совету: «Помните, что они все-таки зелья, а не обычная пища. Если вы станете пожирать их без меры или не вовремя, они принесут огромный вред организму. Такой же вредоносной может оказаться и телесная связь с женщиной. Однако, если прибегать к ней длительное время и пользоваться ею равномерно, она непременно явит свои достоинства, ибо стихии Инь и Ян в этом случае как бы взаимно дополняют друг друга». И еще одно признание литератора: «Вот почему людям следует твердо усвоить, что к плотским утехам надо относиться как к лечебному снадобью, то есть употреблять его не слишком часто, но и не слишком редко, не гнушаться им, но и не пресыщаться. Еще до соития надобно помнить, что соитие есть лекарство, а вовсе не яд… Если все люди будут помнить об этом и сообразно поступать, то стихии Инь и Ян не понесут никакого ущерба!» Мы привели эти несколько пассажей, чтобы подчеркнуть, что проблема секса в Китае имела философский и медицинский подтексты и составляла гигиену половой жизни. И эту особенность нельзя сбрасывать со счетов, ибо она занимала в культурной и духовной жизни человека не менее важное место, чем, скажем, дыхательная гимнастика или боевое искусство (ушу) — отнюдь не только виды физкультуры, но и формы духовного бытия.

Можно сказать и о третьей черте эротического изображения в произведениях литературы — черте чисто житейской, объясняющейся особенностями самого бытия, нравов того времени (о чем мы отчасти немного сказали). Китайский автор прибегал к эротическому изображению картин действительности, так как хотел сказать, что чувственность, эротика в литературном произведении имеют такое же право на существование, как, скажем, целомудрие или аскеза, ибо они существуют в самой жизни, являются продуктами бытия и составной его частью. Поэтому появление соответствующих сцен в памятниках литературы объясняется вовсе не порочными наклонностями автора (как это любили говорить конфуцианские ригористы или блюстители религиозных догм), а тем, что таковы человеческие нравы. В высоких сферах общества произведения типа «Цзинь, Пин, Мэй» или «Жоу путуань» были запрещены (чисто номинально, однако существует множество исторических свидетельств о том, что представители даже чиновной и ученой элиты от руки переписывали подобные произведения или платили за рукописи и ксилографы бешеные деньги), но зато среди городских слоев они пользовались огромной популярностью, и вовсе не только из-за их карнального содержания, а потому, что характер изображения (включая эротику) привлекал читателя и пользовался огромным коммерческим спросом. Вспомним слова автора об оливке и финике — ведь они говорят именно об этой специфике литературы. Оливку вкладывают в сладкий финик для того, чтобы человек с удовольствием съел и то и другое, однако «вкус» читателя все-таки ориентирован больше на сладкий финик. Автор в своем романе отразил эту особенность читательского (общественного) вкуса и, конечно, общественных привычек и морали.

Наш краткий очерк о китайском Дон Жуане, сластолюбце Вэйяне, из романа «Подстилка из плоти» мы закончим словами о его авторе Ли Юе (1611–1679 или 1680) — талантливом драматурге и теоретике театра, известном прозаике и эссеисте, своеобразном философе, правда, не сумевшем создать самостоятельную философскую систему. Надо заметить, что авторство романа — это одна из загадок творчества выдающегося литератора, которая до сих пор полностью не разрешена, так как нет документальных подтверждений принадлежности этого произведения перу Ли Юя. И все же существует множество

косвенных свидетельств (это тема для особого разговора), которые говорят о причастности Ли Юя к этому произведению. Отпрыск обеспеченных родителей, но потерявший почти все в годы гибели империи Мин; всегда стремившийся к ученой и чиновной карьере, но успевший сдать экзамены лишь на первую ученую степень сюцая; страстно ищущий литературного признания, но подвергшийся поношениям со стороны ортодоксов; хотевший добиться общественной славы, но вынужденный довольствоваться нереспектабельной профессией полудраматурга, полуактера, полуписателя, — таков был Ли Юй, в жизни которого отразились метания и колебания многих его современников и противоречия самой жизни. Все это по-своему нашло отражение в его творчестве, о чем намекает и судьба его героев — сумбурная, чувственная, насыщенная взлетами и падениями. Тема «донжуанства», а точнее, тема поисков любовного идеала через реализацию гедонистических устремлений и чувственных влечений, тема своеобразного познания жизни и самого себя через достижение гармонии чувств и упокоение страстей составили важную черту его своеобразного учения о жизни и человеке, что проявляется и в романе о сластолюбце Вэйяне.

Дмитрий Воскресенский

Глава первая

Не таясь говори о беспутных деяниях, дабы пресечь поветрие блуда; помни, что истоки его сокрыты в любовных страстях

В стихах говорится:

Быстро поблекнут алые краски лица, В черные волосы серая лезет пыльца —

С вечнозеленой сосной человек несравним… Слава померкнет, и счастье куда-то уйдет, Цвет облетевший порывами ветра взметет. Юный в саду удовольствий любви не найдет, Немощный старец оттуда и вовсе гоним.

Отпрыскам знатным так любо напевы ценить, Долгие, длинные, как золотистая нить, Любо им зелий отменных вдыхать аромат, Но — исчезает вдруг место игривых услад. Очень заманчиво тот или этот герой

Нам об искусстве постельном1 толкует порой, Но не со славой же это искусство сравнить!

Ранние радости скорбный имеют конец. Всеми забавами тешится, смотришь, юнец, Колокол ранний заслышит — и тут же в испуг, Вот и глаза ошарашенно смотрят вокруг:

1 Постельное (спальное) искусство (букв. «домашнее искусство» — фаншу) — теория и практика сексуальной жизни, особые правила медицины и гигиены, которым придавалось большое значение в старом Китае, в частности представителями даосского учения. Многие из этих наставлений были сведены в медицинские трактаты типа «Трактат Чистой девы» («Сунюй-цзин»), «Секреты Нефритовой комнаты»

(«Юйфан мицзюэ»). — Здесь и далее примечания переводчика.

То ли встает перед ними весенний дворец,2 То ль поменялись местами с Землей Небеса,

То ли иные являются им чудеса…3

В этих стихах, которые мы назовем «Зал, полный ароматов», говорится о том, что жизнь человеческая ежечасно и даже ежеминутно рождает множество бед и злоключений, ибо в каждом поступке человека таятся тревоги и беспокойства, а потому ни в чем, даже в ничтожной вещице, вы не найдете ни проку, ни пользы. К счастью, еще в далекой древности жили совершенномудрые люди, способные, как говорится, «разверзнуть Небо и Землю». Кто-то из них, как видно, и придумал любовное чувство между мужчиной и женщиной и подарил его людям, дабы те ослабили свои тревоги и развеяли печали и всяческие заботы, — в общем, чтобы не слишком скорбели бы они душой. Но уже в те далекие времена некоторые ученые-конфуцианцы заметили, что женское лоно не только дарует радость новой жизни, но порой несет и погибель. Правда, другие, не менее сведущие в земных делах мужи утверждали обратное: если бы не было-де в жизни подобных удовольствий, то у множества людей волосы поседели бы на много лег раньше, а годы их жизни, несомненно, сократились. Возможно, вы не поверите этим словам. Но вот взгляните на монахов. Среди них есть иноки, коим уже за сорок, а то и все пятьдесят, между тем седина, кажется, даже не тронула их волос, у иных же, чьи годы перевалили за семьдесят и даже восемьдесят, стан все еще остается прямым — нисколько не согнулся! Позвольте спросить: а почему? По словам мужей

многоопытных, сие явление объясняется тем, что «ушедший из семьи», 4 прекрасно представляя свою дорогу в жизни, ведет себя как простой смертный. Он, к примеру, не прочь завести любовную интрижку с красоткой, а порой, глядишь, и порезвиться с юным послушником. Заметим, однако, что если ему не удастся сохранить первозданный дух и укрепить свои корни, то, значит, не иметь ему никакого долголетия.

А теперь присмотримся к евнухам, живущим в столичном граде. Им, как известно, не дано блудить с женщиной или развратничать со своими учениками. Куда им? Ведь нет у них главного — того самого орудия, которое служит человеку в любовных утехах. На первый взгляд покажется, что при столь суровом посте, выпавшем на их долю, они могли бы прожить никак не меньше нескольких сотен лет. Если так, то почему же лицо скопца изборождено множеством морщин? Ведь их у него куда больше, чем у других. И почему у него так рано побелели волосы? Скопца обычно величают почтенным родителем, однако куда уместнее называть его почтенною матушкой. Не так ли?

Напомню вам и то, что, скажем, в столице вы часто можете встретить торговцев, у коих на лавке красуется вывеска со словами «Вечная жизнь».5 Однако вам вряд ли удастся отыскать хоть одного ханьлиня,6 в честь столетия которого воздвигли бы торжественную

2Весенний дворец — Слова «весна», «весенний» часто имели иносказательный (эротический) смысл, означая любовные чувства, телесные удовольствия. Например, «весенние картинки» («чунь-хуа») — это эротические рисунки, и т. д.

3Перевод стихов Г. Ярославцева. — Примечание редактора.

4«Ушедший из семьи» (из дома) — буддийский монах, принявший постриг.

5Вывеска со словами «Вечная жизнь». — Торговцы обычно украшали вход лавки надписями с благопожеланиями.

6Ханьлинь почетный титул в старом Китае (нечто вроде академика). Существовала Академия ханьлиней, члены которой составляли указы, толковали законы, занимали высокие государственные посты, были, в частности, наставниками и учителями наследников престола.