«Тронутый вид» Печорина и «симулированная взволнованная импровизация» Алиханова - явления одного порядка.
Интертекстуальные параллели, как видно из анализа, «работают» в разных направлениях и эксплуатируются героями с различными целями, нередко по-разному, но не заметить их (взаимо)отраженности невозможно: при создании образа Алиханова Довлатов со всей очевидностью «держал в голове» не столько образ пушкинскоого Онегина, сколько образ лермонтовского Печорина, апеллировал не столько к «Евгению Онегину», сколько к «Герою нашего времени». Герой Лермонтова далеко не сентиментален, но, получив прощальное письмо от Веры, Печорин срывается с места, бросается вдогонку и загоняет своего коня Черкеса до смерти. А затем: «И долго я лежал неподвижно и плакал горько, не стараясь удерживать слез и рыданий; я думал, грудь моя разорвется; вся моя твердость, все мое хладнокровие - исчезли как дым. Душа обессилела, рассудок замолк, и если б в эту минуту кто-нибудь меня увидел, он бы с презрением отвернулся» [2].
Герой Довлатова, получив телеграмму об отъезде жены и дочери, не вполне по-печорински, но тоже весьма сильно, искренне и глубоко переживает расставание и - пускается в длительный тяжелый запой - вначале в одиночестве, затем с Валерой Марковым.
Обратим внимание, что завершение загула с Марковым вновь находит интертекстуальный отклик в лермонтовском тексте: если Печорин при встрече с Грушницким возле колодца в Пятигорске произносит фразу о завязке жизненной комедии и обещает позаботиться о ее развязке, то Марков, словно подхватывает обещание Печорина и по завершении загула и ресторанного буйства произносит: «Финита ля комедия» (finita la commedia (итал.) - «комедия окончена»), словно вступает в незримый диалог с «Героем нашего времени», доводит до логического конца нить «комедийных» перипетий жизни (одного персонажа в судьбе другого).
Даже признание лермонтовского героя «Я стал не способен к благородным порывам; я боюсь показаться смешным самому себе...» [2] (запись от 14 июня) сродни мирочувствованию героя Довлатова. Достаточно вспомнить его признательно-любовные и одновременно иронико-негативные (по форме) размышления о природе, о родине, о чувствах к березам, в которых он и признается, и одновременно (тоже) словно боится показаться смешным самому себе (и/или жене).
Наконец, среди мотивов, которые получают лермонтовскую интертекстуальную окраску у Довлатова, можно обнаружить и некоторые мотивы, прослеживаемые в связи с повестью «Фаталист».
В лексическом вокабуляре центрального героя Довлатова время от времени возникает слово судьба, т. е. в традиции XIX века рок, фатум. Например, описывая отношения с женой, герой дважды использует выразительную и запоминающуюся сентенцию - «Это была уже не любовь, а судьба.» [1, 218, 276]. Понятно уже из названия, что повесть Лермонтова «Фаталист» опирается именно на этот мотив.
В романе Лермонтова помещение главы «Фаталист» в финале повествования можно объяснить стремлением Лермонтова ввести фатальный мотив «рокового» оправдания Печорина, намерением автора снять часть ответственности с главного персонажа и перенести ее на условия исторического отрезка времени (в метафорической парафразе Лермонтова - на судьбу, на фатум). Если принять эту точку зрения, то и в случае с героем Довлатова мотив судьбы, мотив фатальности во многом тоже может быть рассмотрен как оправдательный, частично снимающий ответственность с самого героя, но переводящий ее на историческое время, на сумму обстоятельств, на судьбу. Причем в повести Довлатова мотив судьбы отчасти делегирован образу бывшей жены героя Татьяне, первой решившейся на эмиграцию и подведшей к этому «роковому» решению героя. Как показывает Довлатов, центральный персонаж всеми силами сопротивлялся эмиграции, откладывал решение, оттягивал время, уходил от болезненного для него вопроса. Но решительность жены в конце концов заставила героя выбрать путь эмиграции - именно в этой связи повесть посвящена Довлатовым жене. Именно она, жена (реальная и) повестийная, взяла на себя роль судьбы, которая привела (автобиографического) героя к эмиграции.
Иными словами, главный вопрос, стоящий перед центральным героем, в конечном итоге решается Довлатовым на фатальном уровне, как и в «Фаталисте» Лермонтова. Более того, эпизод «испытания судьбы» Вуличем (хотя и не развернутый в сюжетную линию у Довлатова) в фабульном плане различимо намечается (точнее - проговаривается довлатовским персонажем). В отчаянную минуту Алиханов (как Вулич и как Печорин: «В эту минуту у меня в голове промелькнула странная мысль: подобно Вуличу, я вздумал испытать судьбу...» [2]) готов направить на себя оружие:
«Я заглянул к Михал Иванычу. Его не было. Над грязной постелью мерцало ружье. Увесистая тульская двустволка с красноватым ложем. Снял ружье и думаю - не пора мне застрелиться?» [1, 249].
Вопрос «Не пора ли застрелиться?» остается для героя Довлатова только вопросом, тем не менее недовоплощенный мотив лермонтовского интертекста (решительного выстрела Вулича себе в висок, закончившегося осечкой, или Печорина, решившегося в одиночку схватить пьяного казака-убийцу) дает о себе знать и проскальзывает в мыслях (сознании) довлатовского героя.
Итак, можно заключить, что лермонтовский интертекст пронизывает всю ткань повести Довлатова «Заповедник», в значительной мере расширяя возможности контентной интерпретации довлатовского текста и предлагая новые перспективы в выявлении его смыслового потенциала.
Список использованной литературы
1. Довлатов С. Собрание сочинений: в 4 т. / сост. А. Ю. Арьев. СПб.: Азбука, 1999. Т. 2. С. 171-276.
2. Лермонтов М. Ю. Собрание сочинений: в 10 т. М.: Воскресение, 2000-2002.
3. Цветаева М. И. Собрание сочинений: в 7 т. М.: Терра, 1997.
4. Добролюбов Н. А. О степени участия народности в развитии русской литературы.
References
1. Dovlatov S. (1999), Sobranie sochinenij: v 4 t. [Collected works, vol. 1-4], Saint-Petersburg: Azbuka, vol. 2, pp. 171-276 [in Russian].
2. Lermontov M. (2000-2002), Sobranie sochinenij: v 10 t. [Collected works, vol. 1-10], Moscow
3. Cvetaeva M. (1997), Sobranie sochinenij: v 7 t. [Collected works, vol. 1-7], Moscow
4. Dobroljubov N. A. O stepeni uchastija narodnosti v razvitii russkoj literatury [On the degree of participation of the nation in the development of Russian literature].
5. Pushkin A. (1959-1962), Sobranie sochinenij: v 10 t. [Collected works, vol. 1-10], Moscow: Hudozhestvennaya literatura.