ЛЕРМОНТОВСКИЙ ИНТЕРТЕКСТ В ПОВЕСТИ СЕРГЕЯ ДОВЛАТОВА «ЗАПОВЕДНИК»
Богданова О.В.
доктор филологических наук, профессор,
ведущий научный сотрудник
Института филологических исследований
Санкт-Петербургского государственного университета,
ведущий научный сотрудник
НИИ образовательного регионоведения
Российского государственного педагогического университета
(Россия, Санкт-Петербург)
Власова Е. А.
аспирант НИИ образовательного регионоведения Российского государственного педагогического университета (Россия, Санкт-Петербург)
Анотація
Пушкин А. С. Собрание сочинений: в 10 т. / под общей ред. Д. Д. Благого и др. М.: ГИХЛ, 1959-1962.
Інститут філологічних досліджень Санкт-Петербурзького державного університету,
Науково-дослідний інститут освітнього регіонознавства Російського державного педагогічного університету
Власова Е. А.
Науково-дослідний інститут освітнього регіонознавства Російського державного педагогічного університету
ЛЕРМОНТОВСЬКИЙ ІНТЕРТЕКСТ У ПОВІСТІ СЕРГІЯ ДОВЛАТОВА «ЗАПОВІДНИК»
У статті розглядається интертекстуальное поле повісті Сергія Довлатова «Заповідник» і встановлюються лермонтовські діалогові зв'язки та меж- текстові алюзії. Серед претекстів Довлатова в роботі розглянуті марковані у вітчизняної свідомості тексти Лермонтова -- роман «Герой нашого часу» і ліричний вірш «Батьківщина» (і ін). Однак, як показано в статті, мозаїка претекстів «Заповідника» багато ширше і багатше. Серед постлермонтовських претекстів у роботі означені ліричні твори Марини Цвєтаєвої. У роботі робиться висновок, що виявлення интертекстуальних зв'язків у повісті Довлатова дозволяє вийти на більш ємкі і глибокі літературні алюзії та паралелі, встановити смислову синхронію між текстами класичними і сучасними. Дана оповідна стратегія допомагає багатогранніше розкрити образ головного героя «Заповідника» -- Бориса Аліханова. Це автобіографічний персонаж, але він не абсолютно збігається з магістраллю долі самого Довлатова.
Ключові слова: сучасна російська література, Сергій Довлатов, «Заповідник», інтертекст, претекст, интертекстема
Annotation
Bogdanova O.V.
Institute of philological research of St. Petersburg state University,
Research Institute of educational regional studies of Russian state pedagogical University
Research Institute of educational regional studies of Russian state pedagogical
LERMONTOV INTERTEXT IN THE STORY OF SERGEI DOVLATOV “THE RESERVE”
The article considers the intertextuality of the story ofS. Dovlatov “The Reserve” and installed and lermontov's connections and allusions. Among Dovlatov's pretexts, the work considers Lermontov's texts marked in the national consciousness -- the novel “The Hero of our time” and the lyrical poem “Motherland” (etc.). The authors of the article pay attention to the fact that there is no Pushkin's text in the Dovlatov's story. It is strange, if you take into account that the hero of the story works in the estate- museum of Pushkin. In the article, this absence of Pushkin's text is motivated by the fact that Dovlatov was close to the world perception of Lermontov, and not Pushkin, to the reflection of Lermontov, his romantic discord with the world. The authors of the article consider the connection between the Dovlatov's story and the Lermontov's novel on several levels: plot motives, proximity of descriptions of nature, similarities in the assessment of the hero by other personages.
However, as shown in the article, the mosaic of the pretexts of “The Reserve” is much wider and richer. Amongpostlermontov's intertexts are the works of Marina Tsvetaeva (for example). The work concludes that the interpretation of the intertext in the novel by Dovlatov allows you to enter more capacious literary allusions and parallels, set the semantic synchrony between different texts of classic and modern literature. And this strategy, first of all, helps to reveal the image of the main character of the “ The Reserve” -- Boris Alikhanov, an autobiographical character.
Key words: modern Russian literature, Sergei Dovlatov, “The Reserve”, intertext, pretext, intertexthema
Аннотация
довлатов заповедник лермонтов роман
В статье рассматривается интертекстуальное поле повести Сергея Довлатова «Заповедник» и устанавливаются лермонтовские диалоговые связи и межтекстовые аллюзии. Среди претекстов Довлатова в работе рассмотрены маркированные в отечественном сознании тексты Лермонтова - роман «Герой нашего времени» и лирическое стихотворение «Родина» (и др.). Однако, как показано в статье, мозаика претекстов «Заповедника» много шире и богаче. Среди постлермонтовских претекстов в работе означены лирические произведения Марины Цветаевой. В работе делается вывод, что выявление интертекстуальных связей в повести Довлатова позволяет выйти на более емкие и глубокие литературные аллюзии и параллели, установить смысловую синхронию между текстами классическими и современными. Данная повествовательная стратегия помогает многограннее раскрыть образ главного героя «Заповедника» - Бориса Алиханова. Это персонаж автобиографический, но не совпадающий с магистралью судьбы самого Довлатова.
Ключевые слова: современная русская литература, Сергей Довлатов, «Заповедник», интертекст, претекст, интертекстема.
Повесть Сергея Довлатова «Заповедник» (1978, 1983) в большей степени, чем какая-либо иная его повесть (или рассказы), тотально интертекстуальна, ибо сюжетный фон ее наррации составляет история, произошедшая с главным героем - «репортером» [1, 224] Борисом Алихановым - в Пушкинском заповеднике - в пору его сезонной работы экскурсоводом. Интертекстема «пушкинский заповедник» изначально программирует экспликацию от лите-
ратурных связей и параллелей, затекстовых аллюзий и реминисценций, внутритекстовых отсылок и цитаций и, как следствие, актуализирует понятие «михайловский текст», a priori настраивая на множественность литературных перекличек, должных возникнуть в тексте Довлатова и ориентированных (в первую очередь) на творчество А. С. Пушкина (Пушкинский заповедник). Однако не менее емкую часть интертекстуального пространства повести занимает межтекстовый диалог с лермонтовскими претекстами, поэтическими и прозаическими.
Как становится ясным из текста, основным вопросом, стоящим перед героем довлатовской повести, оказывается вопрос: уезжать или не уезжать? отправиться вместе с женой и дочерью в эмиграцию или остаться на родине? Проблемный спор разворачивается в тексте преимущественно между главным героем и его женой, уже решившейся на отъезд, ответившей утвердительно на острый жизненный вопрос.
Что касается главного героя Бориса Алиханова, то для него вопрос серьезно драматичен, не ясен, не решен, герой склоняется скорее к тому, чтобы остаться на родине, хотя для него, писателя, отсутствие свободы печататься, публично высказывать собственное мнение, вступать в диалог с читателем воспринимается острее и болезненнее, чем продуктово-промышленный дефицит, бесконечные очереди или «рваные колготки» (которые лейтмотивом звучат в суждениях его жены). В условиях неразрешимого спора, в обстоятельствах выяснения истины о родине и изгнании поездка героя Алиханова из Ленинграда на летнюю работу в Пушкинский заповедник оказывается своего рода «сублимацией» [1, 216], попыткой посредством литературы разрешить острейший жизненный вопрос - на примере судьбы Пушкина (и шире - русских литераторов) попытаться понять, что такое ссылка, заточение, изгнание, то есть - в жизненном хронотопе персонажа - согласиться с эмиграцией или отказаться от нее.
Уже на сюжетном уровне интертекстуальный мотив странствия-путешествия (философский мотив) обретает черты не только собственно пушкинские и, как следствие, черты «лишнего» героя Онегина, по доброй воле решившего оставить петербургский свет (точнее по причинам семейным - желание навестить больного дядю), но и насыщается чертами «странного» героя Печорина, чей отъезд на Кавказ мотивирован не житейскими обстоятельствами, а «казенной надобностью» (парафраза ссылки). Добрая воля и принуждение в разных пропорциях соседствуют в образах Онегина и Печорина, и герою Довлатова (как показывает текст) ближе оказывается последний.
В повести Довлатова с первых страниц со всей несомненностью слышатся отголоски лермонтовского «Героя нашего времени» - как в избранной форме повествования (я-личностная наррация, почти исповедальный «Журнал Печорина <Алиханова>»), так и в содержательном плане - когда современный прозаик «нарисовал свой портрет и портреты своих знакомых» («двойников» Митрофанова, Потоцкого, Маркова, Гурьянова и др.), создал образ-портрет,«составленный из пороков нашего поколения» [2] («Предисловие» к роману Лермонтова). Отдельные сцены и образы «Заповедника» знакомо и знаково - (мета)интертекстуально - отсылают к мотивам лермонтовского романа и лирического творчества поэта.
Так, если для поэзии Пушкина (казалось бы, должной ожить на страницах довлатовской повести и в целом ряде ракурсов отраженной в тексте «Заповедника») характерны образы пышной и чарующей взор русской природы - например, всем знакомые «в багрец и золото одетые леса», «мороз и солнце, день чудесный...», то, как свидетельствует лирика Лермонтова, образ природы у него не только более сдержан, но и прост, лишен картинности и красочности. И подобный взгляд на русскую природу, «сдержанное» отношение к ней оказывается ближе довлатовскому герою, чем пушкинское. Неслучайно образы природы в повести Довлатова обретают скупые черты почти графических (гравюрных) зарисовок.
Природа в изображении Довлатова скромна и лишена колористики, яркость красок уступает место черно-белым силуэтам, теням, отражениям. Монохромную сумеречность вечера подчеркивает, например, фраза «Тяжело и низко шумели липы.» [1, 174]. Отраженный в речной воде пейзаж, увиденный глазами главного героя, утрачивает живость и выразительность красок: «Я <...> спустился к реке. В ней зеленели опрокинутые деревья. Проплывали легкие облака» [1, 196]. «Обратное» изображение порождает впечатление ослабленного цвета, живописной искус(ствен)ности, экфрасичности. И подобного рода довлатовские пейзажи неизбежно пробуждают лермонтовские аллюзии, вызывают апелляцию, прежде всего, к известному стихотворению Лермонтова - «Родина».
Как свидетельствует лермонтовский поэтический текст, любовь в родине лирический герой стихотворения определяет как «странную», «нерассудочную», не понятную. «Люблю отчизну я, но странною любовью.» [2]. И объясняет Лермонтов эту странность через неброскость русских природных картин, через неприметность отеческих красот и внешней притягательности родины - «дрожащие огни печальных деревень», «дымок спаленной жнивы», «в степи ночующий обоз», «пляска с топаньем и свистом», говор «пьяных мужиков». И памятная - «на холме средь желтой нивы» «чета белеющих берез» [2].
Примечательно, что герой Довлатова отправляется в Михайловское, в Пушкинские Горы, но сопровождает его пейзаж далеко не живой и радостный пушкинский, но грустный лермонтовский: «холмы, река, просторный горизонт с неровной кромкой леса» - «в общем, русский пейзаж без излишеств» ([1, 176]; здесь и далее выд. нами. - О. Б., Е. В.). Почти вслед за лермонтовским лирическим героем довлатовский персонаж - едва ли не нарочито - «отказывается» любить родную русскую природу: «Короче, не люблю я восторженных созерцателей. И не очень доверяю их восторгам. Я думаю, любовь к березам торжествует за счет любви к человеку.» [1, 176]. (Правда, при внимательном чтениистановится ясно, что герой Довлатова говорит о нелюбви не к родной природе (родине), но о нелюбви к ее восторженным созерцателям. У тонкого стилиста Довлатова эта нюансировка не может быть случайностью.) Но в реплике героя о «любви к березам» явственно отзывается образ лермонтовской «четы белеющих берез» (и тех самых берез, о которых спрашивала героя его оппонент-жена Татьяна: «Что тебя удерживает? Эрмитаж, Нева, березы?» [1, 236]).
Обращает на себя внимание острота чувств - «острая боль» и «невыразимая словами горечь» [1, 242], которые испытывает главный герой при взгляде на русский пейзаж, на его «обыденные <...> приметы» [1, 176]. Возникает вопрос: что таится за этой болью, если природа не трогает героя, если он признается в нелюбви к ней? Для ответа на этот вопрос следует обратиться к пост- лермонтовкому интертексту - к поэзии Марины Цветаевой.
Хорошо известны строки Цветаевой «Я любовь узнаю по боли... » («Приметы»). Всем памятно знаменитое и горькое цветаевское стихотворение «Тоска по родине! Давно.» [3], когда в одиннадцати строфах поэт решительно отказывается от любви к родине, но в двенадцатой строфе почти неожиданно, сталкиваясь в мыслях с придорожным кустом рябины, умолкает. Прием умолчания выдает истинное чувство лирической героини, ее боль любви к покинутой родине. И в этом контексте становится очевидным, что все те слова нелюбви, которые были звонко отчеканены героем Довлатова, «горькое чувство», о котором вскользь (кажется, незаметно) упоминает герой, глядя на окружающие неприметные картины, есть весьма близкое Цветаевой (и Лермонтову) чувство мучительной любви к родине. Подобно лирической героине Цветаевой, герой Довлатова намеренно отрицает «суррогат патриотизма» [1, 176], но в унисон с цветаевской героиней умалчивает о боли и горечи любви к родным необозримо-однообразным просторам. Обратим внимание - у Довлатова чуть позже появится даже знаменитая цветаевская гроздь рябины [1, 251].
Образы березы (и рябины) вопреки декларативным заявлениям героя оказываются в тексте Довлатова знаками-маркерами родины. При этом длительный запой героя, который случается после прощания с женой, сюжетно - случайно, но художественно не случайно начинается именно рядом с березой. «Короче, зашел я в лесок около бани. Сел, прислонившись к березе. И выпил бутылку “Московской”, не закусывая.» [1, 251]. (Лексемы «береза» и «Москва» поставлены рядом.) Именно здесь - в русле мотива прощания с родиной - у Довлатова появится и цветаевская рябина: «...курил одну сигарету за другой и жевал рябиновые ягоды.» [1, 251]. Композиционная близость «растительных» деталей не случайна, образно родственна. И через них интертекстуальный пласт повести удваивается, утраивается, приумножается.
В плане выявления лермонтовского интертекста обращает на себя внимание использование Довлатовым оборота «суррогат патриотизма» [1, 176]. С одной стороны, он может показаться сугубо индивидуальным, собственно довлатовским. И это, может быть, именно так. Однако, с другой стороны, вычурный оборот Довлатова оказывается весьма близок сентенции Н. А. Добролюбова, который в свое время характеризовал все то же стихотворение Лермонтова «Родина» и писал, что в нем поэт-дворянин «становится решительно выше всех предрассудков патриотизма, и понимает любовь к отечеству истинно, свято и разумно» [4] (статья «О степени участия народности в развитии русской литературы»). Предрассудки патриотизма // суррогат патриотизма. Можно предположить, что Довлатов знал статью Добролюбова «О степени участия...» (познакомился с нею в период учебы на филологическом факультете ЛГУ или позднее), и в своем традиционном стремлении избежать повтора согласной в одном предложении Как известно, поэтика Довлатова отличается тем, что он сознательно избегает повтора одной и той же согласной в начале слова внутри одного предложения. он мог добролюбовские «предрассудки патриотизма» превратить в собственный «суррогат патриотизма». Своеобразный речевой оборот Добролюбова и материал, им осмысляемый (лермонтовская «Родина»), в совокупности дают основания к подобному предположению.