Российский научно-исследовательский институт культурного и природного наследия им. Д. С. Лихачева;
Московский государственный лингвистический университет
Культура vs. свобода: противоборство и взаимодействие
А.Я. Флиер
Аннотация
В статье рассматривается динамика соотношения управляемой культуры, контролируемой и регулируемой культурной политикой, и стихийной культуры, которая развивается свободно в режиме социальной самоорганизации. Определяются параметры управляемости народной, элитарной и массовой культур. Особое внимание уделяется соотношению культуры и свободы и адаптации культуры к свободе как важнейшей тенденции ее современного развития. Актуальность статьи заключается в осмыслении научных оснований культурной политики, которая должна иметь научную основу. Новизна статьи в том, что впервые системно анализируется взаимосвязь культуры со свободой.
Производится исторический обзор запретительных акций со стороны культурной политики. В первую очередь рассматривается история борьбы с ересями и роль государства в решении этой внутрицерковной проблемы. Затем рассматривается институт цензуры как другая запретительная акция культурной политики. Отдается должное и стимуляционным усилиям культурной политики, в частности кампаниям по внедрению в массовое сознание эталонных героев.
Такая направленность культурной политики в истории характеризуется как борьба культуры со свободой. Однако изменившийся характер труда в новое время поменял и вектор отношения культуры к свободе. Теперь культура выступает главным борцом за свободу. Рассматривается, как эта перемена вектора отразилась на культурной политике и какие задачи у нее возникли в новых условиях.
Ключевые слова: культура; управляемая культура; стихийная культура; культурная политика; цензура; свобода
Введение
Среди множества возможных структурных моделей культуры представляется эвристичной и дихотомия «культуры управляемой» и «культуры стихийной». Управляемой можно считать часть культуры, которая контролируется и регулируется в своем функционировании политической властью. Сейчас процедуру такого контроля и регуляции принято называть «культурной политикой». И хотя это словосочетание появилось сравнительно недавно, культурная политика как политическая практика и как значимая часть государственного управления (преимущественно в вопросах идеологии) существовала с древнейших времен. В свою очередь, стихийная культура -- это та часть культуры, которая не контролируется и не регулируется политической властью, а функционирует в режиме стихийной социальной саморегуляции.
В рамках распространенного в современной науке о культуре ее рассмотрения в трех социальных образованиях -- народной, элитарной и массовой культурах (Костина, 2009) -- следует отметить, что народная культура практически не управляется политической властью, хотя культурная политика последнего столетия в большинстве стран, как правило, способствовала ее сохранению и воспроизводству. Тем не менее это культура стихийная.
Элитарная же культура, наоборот, является культурой преимущественно управляемой, работающей по социальному заказу и обслуживающей господствующую идеологию. Но и в ней имеется часть, сопротивляющаяся такому управлению, обычно называемая «андеграундной культурой», хотя, как представляется, стихийная часть элитарной культуры практически шире, чем «культурный андеграунд» как таковой. Нужно помнить и о том, что в элитарной культуре существует значительный пласт явлений, которые власть пытается контролировать и регулировать, но фактически не может этого сделать (например, знакомые нам всем «бардовские песни», арт-кинематограф и пр.). Этот пласт является фактически стихийным. Здесь требуется еще одно уточнение. Каждая из рассмотренных выше культур, в свою очередь, может быть поделена на сегменты художественно-образный, интеллектуально-мировоззренческий, социально-коммуникативный и социально-поведенческий. Так вот, в элитарной культуре контролю и регуляции со стороны власти подвергаются в основном сегменты художественно-образный, интеллектуально-мировоззренческий и социально-коммуникативный, а социально-поведенческий сегмент в основном независим от такого контроля.
А в массовой культуре, наоборот, художественно-образный, интеллектуально-мировоззренческий и социально-коммуникативный сегменты сравнительно стихийны, а вот социально-поведенческий контролируется и регулируется властью (например, электоральное поведение населения). Практически то же самое можно сказать и о народной культуре, которая почти не управляется политической властью, но находится под жестким контролем со стороны господствующей религии. И здесь художественно-образный, интеллектуально-мировоззренческий и социально-коммуникативный сегменты сравнительно свободны (за исключением редких случаев их радикального противостояния господствующей идеологии), а вот социально-поведенческий сегмент, т. е. бытовое поведение населения, контролируется и регулируется религиозными органами. Впрочем, в ходе истории эти приоритеты менялись.
Таким образом, разделение культуры на управляемую и стихийную является в большой мере ситуативным, хотя здесь наблюдаются определенные тенденции, задающие генеральную направленность этому процессу.
Исторический обзор запретительной практики культурной политики
Попытки политической власти (племенных вождей) регулировать культурное поведение населения наблюдались с глубокой древности. Антропологи, ведшие исследования первобытных племен, указывали на это неоднократно (см., например: Леви-Стросс, 1980; Малиновский, 2004). При этом предметом властного контроля были преимущественно нарушения в исполнении обычаев. За этим следили строго.
В аграрную эпоху основным выразителем как культурных норм поведения, так и политической идеологии была религия, и естественно, что культурная политика тех времен была в основном связана с силовым обеспечением торжества господствующей религии. Примеры этого известны из истории Древнего Египта и государств Месопотамии (Франкфорт и др., 1984), однако наукой более изучена поддержка государством борьбы христианской церкви с ересями (см., например: История ересей, 2007).
Ереси очень трудно охарактеризовать обобщенно по целям и истокам. Здесь имели место и иная интерпретация религиозных текстов, и протест против злоупотреблений официальной церкви, и просто политический протест, и т. п. Все это выливалось в альтернативные религиозные движения, с которыми официальная церковь, естественно, боролась, и в этом ей очень помогало государство. Почему? Потому что религия в эпоху Средневековья была универсальным учением и о Боге, и о власти, и о правилах социального поведения людей, и пр.
Конечно, политическая власть была заинтересована в доминировании единого универсального учения и подавлении альтернативных. Хорошо известна история борьбы с ересями на Западе (см., например: Шпренгер, Инститорис, 1990). Сама церковь собственными вооруженными силами не располагала, поэтому силовую часть борьбы с ересями брало на себя государство. Особенно известен так называемый Альбигойский крестовый поход (1209-1229 гг.), в ходе которого была фактически уничтожена вся провансальская культура, подарившая мировой литературе трубадуров и положившая начало европейской любовной поэзии. В процессе этого похода были учреждены Орден доминиканцев и инквизиция. Последняя сыграла значительную роль в борьбе с ересями и в католической контрреформации. «Ведовские процессы» и аутодафе имели место даже в XIX в. (Льоренте, 1936; Григулевич, 1976). Вместе с тем следственная практика инквизиции была существенно более доказательна и «цивилизована», нежели работа средневековых светских органов дознания. Все познается в сравнении.
Можно ли все это квалифицировать как акты культурной политики? Безусловно, даже учитывая то, что в европейском Средневековье дифференциации политической практики на внешнюю и внутреннюю, культурную и социальную и прочие не было. Однако ереси никакой практической угрозы политической власти не представляли; и участие государства в их подавлении было именно культурно-идеологической акцией.
Мы меньше знакомы с аналогичной практикой в России, например с борьбой с так называемой ересью жидовствующих, имевшей место на обочине знаменитой дискуссии иосифлян с нестяжателями (Иосифа Волоцкого и Нила Сорского и их последователей) (см., например: Лурье, 1958). Естественно, никакой связи с иудаизмом эта ересь не имела и была названа так только с целью опорочить ее в глазах населения. Это движение, на мой взгляд, можно квалифицировать как первую попытку реформации ортодоксальной церкви, случившуюся в России в конце XV в. (почти за полвека до Лютера). Движение было разгромлено. Самого Нила Сорского не тронули, но его апологеты были жестоко наказаны, включая руководство боярской думы и даже близких родственников царя Ивана Ш. Современные исследователи считают это движение не столько ересью, сколько просто вольнодумством (Лихачев, 1987: 159). Но культурная политика XV в. и вольнодумство рассматривала как злостное политическое преступление.
Явлением отечественной культурной политики, конечно, было и преследование старообрядцев с конца XVII по начало ХХ в. Сегодня трудно понять, чем старообрядцы были опасны для государства. По всей видимости, основанием для преследования их государственной властью, как и на Западе, было просто культурно-идеологическое родство политической власти и официальной церкви. Политической проблемы для государства в старообрядчестве не было.
На Востоке ереси не преследовались, поскольку восточные религии допускали наличие разных школ и течений в едином учении (например, в буддизме, исламе), но поддержка государством одних религий против других наблюдалась и здесь (скажем, в Китае поддержка конфуцианства против даосизма) (Конфуцианство в Китае, 1982).
Новое время принято отсчитывать от изобретения печатного станка Иоганном Гутенбергом приблизительно в 1440 г. Но одновременно с этим родилось и такое явление культурной политики, как цензура. По мнению исследователей, некие аналогии цензуры уже существовали в античную эпоху и в раннее Средневековье (Горяева, 2009). Но настоящая цензура началась именно с появлением многотиражной печатной книги в XV в., и ее первым учредителем опять-таки была католическая церковь. Первые списки запрещенных книг появились еще в конце XV в., а в 1557 г. вышел знаменитый «Индекс запрещенных книг» (Index liborum prohibitorum), ставший образцом всей будущей книжной цензуры. Являлось ли это культурной политикой? Несомненно. И вся последующая история цензуры, постепенная ее трансформация из религиозной в политическую, расширение ее от цензурирования печатного слова до цензурирования изображений и даже музыки и т. п. свидетельствуют об этом.
Следует сказать, что процессы управления культурой не ограничивались только запретами. Хорошо известны и случаи, когда власть навязывала населению или его поднадзорной части какие-либо культурные новшества, как правило, полезные. В нашей истории наиболее значимы такие культурные модернизации, как Крещение Руси в 988 г.; культурная реформа Петра Великого -- с бритьем бород, переодеванием дворянства в немецкое платье, заграничным обучением и т. п.; огромной заслугой советской власти стала кампания по ликвидации массовой неграмотности и пр. В отечественной истории XVIII-XIX вв. было много событий, которые на первый взгляд воспринимаются как перемены в моде на одежду, а на самом деле за этим стояли значительные повороты культурной политики, перемены в культурной ориентации с Германии на Францию и т. п. Так что культурная политика всегда была многообразна по формам, хотя ее позитивные / стимуляционные акции количественно уступали запретительным.
В ХХ в. культурная политика тоталитарных стран прикладывала много усилий для создания и демонстрации населению эталонных героев с «правильным» социальным сознанием и поведением. Эти «эталонные» герои книг, кинофильмов, живописных полотен и т. п. превратились в «визитную карточку» тоталитарной культуры. При этом в художественной практике порой имели место выдающиеся достижения, и мы до сих пор восхищаемся некоторыми художественными образами, созданными в то время. Но все это играло определенную воспитательную роль в решении тех идеологических задач, которые ставил правящий режим. Нам это хорошо знакомо по книгам и фильмам советской эпохи (Паперный, 1996; Хренов, 2008). Впрочем, и в культуре демократических стран подобные образцы имеют большое распространение, только их социальное влияние не столь велико.
Здесь еще следует упомянуть и такое направление, как юмористическая культура. Это и народная смеховая культура, и карикатура, и поэтические эпиграммы, и сатирические литературные и драматические произведения, и шуточные песни, и устные анекдоты и т. п. Все это, несомненно, стихийная культура, хотя культурная политика порой и использует некоторые ее формы в своих идеологических целях.
Культура и свобода
Таким образом, управление культурой включает как запретительный аспект (преобладавший в истории), так и стимуляционный аспект (активизировавшийся сравнительно недавно).
Запретительный аспект управления культурой по существу являлся борьбой политической власти с различными проявлениями свободы, что в первобытную и аграрную эпохи считалось чудовищным нарушением традиций или религиозных установок. В принципе культура альтернативна свободе, поскольку культура выражает приоритет коллективного начала в социальном устроении, а свобода -- приоритет индивидуального начала (Флиер, 2017). И в первобытную, и в аграрную эпохи эта несовместимость коллективной культуры и индивидуальной свободы была абсолютной. Но в индустриальную эпоху в культуре (по крайней мере, элитарной) резко возросла значимость творческого подхода к решению стоящих задач (в любой области -- художественной, интеллектуальной, социальной, научной, технической и пр.), возросла роль человеческой индивидуальности и т. п., что практически невозможно осуществить без расширения поля свободы как принципа социального устроения.