В рассказе «Свирель» (1887) разговор охотника с пастухом об отсутствии птицы подводит к апокалиптическому итогу: «Пришла пора божьему миру погибать» [Чехов 1974-1982, т. 6: 323]. Пастух, словно местный Пан (играет на самоделковой свирели что-то суровое и чрезвычайно тоскливое), говорит как свидетель конца времен, выступая на правах старожила, а охотник, приказчик Мелитон, поддается настроению старого пастуха и начинает жаловаться: «От бедности жена осатанела™ сам я запоем. Человек я рассудительный, степенный, образование имею. Мне бы дома сидеть, в спокойствии, а я целый день, как собака, с ружьем, потому нет никакой моей возможности: опротивел дом!» [Чехов 1974-1982, т. 6: 327]. Охота здесь становится поводом для философских размышлений.
Н. А. Хохлова приводит выдержку из письма Чехова к брату Михаилу 1877 года («Дражайший Брат Миша! Я сейчас сделал 2 выстрела: один в забор из ружья, другой в Сашу из-под пера») и отмечает, что в этой шуточной фразе актуализируется игровое начало мотива охоты [Хохлова 2015: 12].
Таким образом, суммируя сказанное, можно сделать следующее обобщение: охотничьи фабулы у Чехова прием театрализации обыденной жизни с целью ее самораскрытия как абсурдной; охотничьи фабулы создают «принудительные» контакты, чреватые разговорами и ссорами; сама охота оборачивается «нулевым» итогом. За охотой у Чехова всегда стоит что-то другое, и в этом смысле она сродни невротическому симптому. Другими словами, охота фабульный шаблон, запускающий движение сюжета, обманывающего ожидания читателя.
К таким сюжетам относится и «Драма на охоте» (1884), в которой семантический потенциал охоты развернут во всей многозначности. Охотничья фабула здесь удвоена: само происшествие (драма на охоте) рассказано в повести с тем же названием. Такое удвоение охотничьего кода особенно значимо. Возможно, именно эта повесть написанная убийцей и рассказанная для того, чтобы отвести от себя вину и является ключом к маленькой трилогии. Охоту здесь тоже следует интерпретировать двояко: с одной стороны, это преследование женщин с целью овладения «добычей», с другой нарративная стратегия, целью которой является обман читателя, внедрение в его сознание одних фактов и сокрытие других [Шацев 2010: 149]. О том, какими приемами пользуется автор-персонаж (Камышев) для того, чтобы пустить читателя по ложному следу и натравить его на невиновного, мы писали ранее [Иваньшина 2021]. В частности, речь шла о приманках и ловушках, расставленных в расчете на доверчивого читателя: в роли таких приманок выступают предчувствия и приметы, нагнетающие нужный эффект. Однако редактор, которому Камышев приносит свою повесть, в этот капкан не попадается и разоблачает автора, уличая его во лжи и переадресуя ему обвинение в убийстве Оленьки Урбениной (и не только).
рассказ чехов
Зоологический подтекст маленькой трилогии
Подобную переадресацию предполагают и все три истории маленькой трилогии, соль которой в самих охотниках, которые «ловят слушателей в сети своих слов» [Шацев 2010: 178] Идея рассматривать маленькую трилогию в контексте других охотничьих сюжетов А. П. Чехова принадлежит В. Шацеву [Шацев 2010: 21].. Охота в этом случае превращается в «метатроп, связывающий автора с читателем как охотника с дичью» [Иваньшина 2021: 547].
Однако интерес к поведению животных не совсем чужд охотничьему триптиху Чехова: вместо животных в натуральную величину мы встречаем здесь ряд зоологических проекций, выполняющих сатирическое задание. Отсюда и образ ветеринарного врача, который оказывается в противоречивой позиции (ветеринар лечит животных, охотник убивает). Кроме профессиональной принадлежности охотников, сразу обращается внимание на фамилию одного из них: «Их было только двое: ветеринарный врач Иван Иваныч и учитель гимназии Буркин. У Ивана Иваныча была довольно странная, двойная фамилия Чимша-Гималайский, которая совсем не шла ему, и его во всей губернии звали просто по имени и отчеству» [Чехов 1974-1982, т. 10: 42]. Семантическое поле этой экзотической фамилии имеет отношение к далекой от села Мироносицкого географии, а вдобавок образует «естественнонаучную» конфигурацию, в которую вписываются такие, например, виды, как гималайский кедр, гималайский медведь или гималайский козел.
Уже в первом рассказе встречается целый ряд зооморфных сравнений. Они появляются в разговоре о Мавре, которую Буркин «убивает первым нарративным выстрелом» [Шацев 2010: 178] Предваряющие основную рассказанную историю новеллы (присказки, прелюдии или микросюжеты), по словам В. Шацева, включают в себя «не сразу заметную ложь» [Шацев 2010: 120].. Резюме этого разговора звучит так: «Людей, одиноких по натуре, которые, как рак-отшельник или улитка, стараются уйти в свою скорлупу, на этом свете не мало. Быть может, тут явление атавизма, возвращение к тому времени, когда предок человека не был еще общественным животным и жил одиноко в своей берлоге, а может быть, это просто одна из разновидностей человеческого характера, кто знает? Я не естественник и не мое дело касаться подобных вопросов; я только хочу сказать, что такие люди, как Мавра, явление не редкое» [Чехов 1974-1982, т. 10: 42] Курсив в цитатах здесь и далее - наш.. Обратим внимание на ряд зоологических сравнений, превращающих хотя бы и виртуально человека в животное. Этот зооморфный ряд сформирован для того, чтобы присоединить к нему Беликова, который «карикатурен как главный персонаж любой почти басни, сплетни» [Шацев 2010: 128]: «Своими вздохами, нытьем, своими темными очками на бледном, маленьком лице, знаете, маленьком лице, как у хорька, он давил нас всех, и мы уступали, сбавляли Петрову и Егорову балл по поведению, сажали их под арест и в конце концов исключали и Петрова, и Егорова» [Чехов 1974-1982, т. 10: 44]. Далее Буркин приводит высказывание о Беликове Коваленко: «Он даже название дал Беликову „глитай абож паук“. И, понятно, мы избегали говорить с ним о том, что сестра его Варенька собирается за „абож паука". И когда однажды директорша намекнула ему, что хорошо бы пристроить его сестру за такого солидного, всеми уважаемого человека, как Беликов, то он нахмурился и проворчал: Не мое это дело. Пускай она выходит хоть за гадюку, а я не люблю в чужие дела мешаться» [Чехов 1974-1982, т. 10: 49].
Говорящая фамилия и у собеседника Ивана Иваныча учителя Буркина, хотя на нее повествователь как раз не обращает внимания. Между тем по отношению к фамилии героя рассказанной новеллы она является парной. Буркин и Беликов соотнесением фамилий подобны Толстому и Тонкому. Тот факт, что эти персонажи составляют карнавальную пару (один именно толстый, другой тонкий), отмечает В. И. Тюпа [Тюпа 2009: 192]. Бурый и белый зоологическая антитеза, имеющая отношение к мимикрии как адаптации к среде обитания. Средой в данном случае является гимназия, жизнь которой в рассказе Буркина вызывает аналогию с жизнью животных. Буркин создает Беликову репутацию тирана: «Наши дамы по субботам домашних спектаклей не устраивали, боялись, как бы он не узнал; и духовенство стеснялось при нем кушать скоромное и играть в карты. Под влиянием таких людей, как Беликов, за последние десять пятнадцать лет в нашем городе стали бояться всего. Боятся громко говорить, посылать письма, знакомиться, читать книги, боятся помогать бедным, учить грамоте...» [Чехов 1974-1982, т. 10: 44]. Если верить Буркину, Беликов имел полную власть над умами не только в гимназии, но и в городе, он тот, в ком среда находит оправдание всем своим несовершенствам. Однако эта репутация не вяжется с другими фактами буркинского рассказа. Можно предположить, что в этом морализаторском пассаже к Беликову имеет отношение только первая часть, касающаяся дам и духовенства, которое, к слову, предстает в сатирически-неприглядном виде [Богданова 2017: 16]. Остальное обобщение, вызывающее подозрение в том, что Буркин создает словесную карикатуру на своего соседа.
Можно сказать и иначе: Буркин делает Беликова козлом отпущения, и это не просто фигура речи [Шацев 2010: 93]. Обратим внимание на то, как подается в рассказе главное событие сбрасывание Беликова с лестницы. Оно увенчано (и тем самым как бы одобрено) «заливчатым» смехом Вареньки (в оправдание которой сказано, что она полагала, «что это он упал сам нечаянно» [Чехов 1974-1982, т. 10: 52]). Лестница уменьшенная, пародийная версия обрыва, с которого сбрасывали козлов отпущения, а футляр, презентацией которого становится история Беликова, аналог козлиной шкуры. Эти ассоциации позволяют связать историю учителя греческого языка с античной драмой, весь инвентарь которой, описанный О. М. Фрейденберг, присутствует в рассказе.
Гимназической среде, мнение которой вроде бы выражает Буркин, отводится в этой драме роль хора. Фрейденберг пишет, что архаический «хор с его слитной общественной плюральностью, еще не выделившей сольного начала», является проекцией охотничьего сознания, имеет звериный характер и «состоит из животных в греческой драме, как и в римском цирке» [Фрейденберг 1997: 149] В чеховской трилогии действие начинается на краю села Мироносицкого. Как отмечает О. М. Фрейденберг, ан-тичные драмы назывались либо по хору, либо по производственно-культовому признаку коллектива, либо по этниче-скому признаку, либо по имени героя, «страсти которого составляют предмет изображения» [Фрейденберг 1997: 150]. Топоним Мироносицкое отсылает и к таким названиям античных драм, как «Водоносицы» или «Носительницы возли-яний» (их указывает Фрейденберг), и к страстной тематика сюжета (сам сюжет построен по производственному при-знаку).. В контекст античной драмы вписывается и знаменитый велосипед, который становится «красной линией» для «жениха», и гробовой ящик в финале истории. Велосипед подобен античной колеснице О. В. Богданова видит в сцене на велосипеде отсылку к «Обломову» [Богданова 2016: 8]..
Тиран или жертва? М. П. Громов отмечает, что в Беликове снижена и развенчана тема тиранической власти: «Чехов развенчал трагедийный образ, лишил его даже тени величия, ибо тиран велик лишь в глазах раба, в глазах свободного человека тиран ничтожество» [Громов 1989: 275]. Но даже в пристрастном рассказе Буркина Беликов не тянет на тирана, и тем более сам Буркин не может быть назван свободным человеком, выдавившим из себя раба.
В рассказе Буркина есть противоречие: рассказывая о страхе, который внушает окружающим Беликов, он упоминает о том, что был дружен с ним и вхож к нему в дом: «мы часто виделись, и я знал его домашнюю жизнь» [Чехов 1974-1982, т. Ю: 45]. Он знает, что ест Беликов, как он спит и о чем думает, когда засыпает [Шацев 2010: 134]. То есть Буркин знает о Беликове все, тот у него как на ладони. Если это так, то о какой закрытости Беликова идет речь? А если это фантазии самого Буркина, педалирующего футлярную тему и превращающего своего соседа в карикатуру, то вопросы возникают относительно Буркина.
История отношений этих персонажей сходна с дружбой Михаила Аверьяновича и доктора Рагина в рассказе «Палата № 6». И сама беликовская история схожа с рагинской тем, что коллеги сживают со свету того, кто по тем или иным причинам им мешает (представим себе, как бы рассказал историю Рагина Михаил Аверьянович) О корреляциях рассказа «Палата № 6» с другими чеховскими рассказами мы писали ранее [Иваньшина 2021: 548]..
В учительской среде Беликов белая ворона, тогда как сам педагогический коллектив изображен Буркиным на удивление единомыслящим. Гимназическая среда в буркинском рассказе напоминает стаю, в которой предводительствует директорша: «Слушали мы, слушали, и вдруг всех нас осенила одна и та же мысль. А хорошо бы их поженить, тихо сказала мне директорша» [Чехов 1974-1982, т. 10: 46]; «Мм все почему-то вспомнили, что наш Беликов не женат, и нам теперь казалось странным, что мы до сих пор как-то не замечали, совершенно упускали из виду такую важную подробность в его жизни» [Чехов 1974-1982, т. 10: 46]. Такое единодушие учителей можно объяснить не только инстинктами сводничества, но и желанием угодить начальству «Технологически» мысль о женитьбе Беликова, как ее подает в рассказе Буркин, внедряется в общественное со-знание подобно тому, как в «Горе от ума» распространяется сплетня о сумасшествии Чацкого..
Знакомство коллектива с Коваленками происходит на именинах директора, в неформальной обстановке, и неудивительно, что именно жена директора распоряжается судьбами подчиненных мужа: с одной стороны, она не директор, но с другой фигура, облеченная властью по праву личной близости к ней. Она ведет себя как хозяйка салона. «Одним словом, заработала машина» [Чехов 1974-1982, т. ю: 47], будет сказано в дальнейшем, и это сравнение добавляет сходства гимназическому коллективу с салоном Шерер в «Войне и мире». Директорша попросту назначила Беликова на роль жениха Подобным образом Софья «назначила» Чацкого сумасшедшим.. Возможно, она опасалась, что красота Вареньки не оставит равнодушным директора, и запустила механизм сводничества для собственной безопасности, а возможно, хотела избавиться от новеньких, натравив на них «моралиста» Беликова. Для директорши объектом травли мог быть как Беликов, так и Коваленки. Так или иначе, но директорша доводит свое пожелание до общественности через Буркина. В проект женитьбы Беликова на Вареньке включается, если верить словам Буркина, весь коллектив. Хотя Буркин может и преувеличивать фактор единомыслия: вполне возможно, что он выдает желаемое за действительное.
Позволим себе усомниться в единодушии тех, кто включился в осуществление матримониального проекта. Если бы это было так, проект не провалился бы. Однако вместо женитьбы случилась смерть. В версии, рассказанной Буркиным, Беликов пугливый зверек, доведенный до смерти карикатурой и нашедший в гробу желаемый футляр. Но так ли уж Беликов стремился к этому окончательному футляру, или это тоже было желание коллег, которые, если верить Беликову, радовались на его похоронах?
С коллегами точно что-то не так, ведь не могли же они одновременно желать Беликову семейного счастья и смерти, подталкивать к венцу и готовить его позор, рисуя карикатуру. Смерть учителя и те события, которые ей предшествуют, опровергают высказанное единодушие педколлектива в отношении Беликова и Вареньки. Возникают закономерные вопросы: кто все-таки выпал из общего хора и расстроил женитьбу?
Тайный недоброжелатель Беликова
Очевидно, что этот тайный недоброжелатель и нарисовал злобную карикатуру на Беликова. Этого рисовальщика Буркин называет уклончиво: «какой-то проказник» [Чехов 1974-1982, т. 10: 49]. Скорее всего, этим проказником был сам Буркин, потому что только тот, кто нарисовал карикатуру, мог знать, сколько было изготовлено копий с нее и почему именно столько (по количеству учителей мужской и женской гимназий и семинарии). Буркин явно хвастается сходством, которое было в рисунке. Задаваясь вопросом, какой предмет преподает в гимназии учитель Буркин, В. Шацев не исключает, что это могло быть рисование [Шацев 2010: 143]. Он же предполагает соперничество Буркина и Беликова в любви [Шацев 2010: 144]. Буркину явно симпатична Варенька, которую он описывает с едва прикрытым восторгом: «не девица, а мармелад, и такая разбитная, шумная, всё поет малороссийские романсы и хохочет» [Чехов 1974-1982, т. 10: 46]. Тогда понятно, почему Буркин хочет расстроить женитьбу и затем радуется устранению Беликова, но непонятно, что мешало ему самому начать ухаживания за Варенькой. Получается, что властной фигурой в гимназии все-таки является директорша, а не Беликов. Или же весь рассказ Буркина ложь, история, рассказанная в собственное оправдание.
Другими словами, Буркин как рассказчик может высказывать «хоровую» точку зрения среды, которая не просто «заела», но «съела» Беликова, принеся его в жертву как козла отпущения. Но он может выражать и свое собственное мнение, прикрываясь коллективным «мы».
Из рассказа Буркина следует, что после Беликова жизнь в гимназии не изменилась. «Но прошло не больше недели, и жизнь потекла по-прежнему, такая же суровая, утомительная, бестолковая, жизнь, не запрещенная циркулярно, но и не разрешенная вполне; не стало лучше» [Чехов 1974-1982, т. 10: 53]. Но это признание приводит рассказчика не к мукам совести, а к отвлеченному морализаторству, которое в данном случае равносильно уходу от главного вопроса: как все было на самом деле? Потому что в рассказе Буркина все вроде бы и гладко, да не совсем. Получается, что в своей смерти Беликов виноват сам (умер от переживаний). Версия выглядит слишком выдуманной, «травоядной».