Кто убил Беликова: об охотничьей интриге маленькой трилогии А.П. Чехова
Иваньшина Е.А.
Аннотация
Цель данной статьи деавтоматизировать восприятие рассказа А. П. Чехова «Человек в футляре», соотнеся сюжет рассказа (и всей маленькой трилогии) с близкими по смыслу чеховскими контекстами. Контекстный, нарративный и интертекстуальный анализы позволяют оценить качество чеховской иронии, объектом которой являются персонажи-рассказчики.
В первой части статьи рассматриваются чеховские произведения, связанные с охотничьей фабулой. Отталкиваясь от жанра охотничьего рассказа, который у Чехова дискредитируется (что вписывается в антиохотничью тенденцию литературы начиная с 1880-х годов), автор статьи прослеживает многозначность семантического поля охоты в произведениях писателя (охота как театр, ссора, запой или бессмысленно загубленная жизнь). Охота актуализируется как фабульный шаблон, запускающий движение сюжета, обманывающего ожидания читателя. В частности, такой обман является умышленной нарративной стратегией изображенного автора по отношению к изображенному читателю в «Драме на охоте».
Во второй части статьи речь идет о рассказах, составляющих маленькую трилогию, которые тоже объединены ситуацией охоты. Анализируя рассказ «Человек в футляре», автор статьи переносит внимание с Беликова на Буркина и, актуализируя метод «уликовой парадигмы», заостряет те противоречия, которых может не заметить в рассказанной им истории доверчивый читатель (который подобен слушателю Буркина Чимше-Гималайскому). Подобную доверчивость демонстрируют и литературоведы, что подтверждает написанное о «Человеке в футляре» за много десятилетий. Однако есть и исключения: это те ученые, которые разоблачают Буркина как недостоверного рассказчика и тем самым «обеляют» Беликова.
В статье актуализируется «зоологический» подтекст маленькой трилогии Чехова, сатирически подсвечивающий всех задействованных в ней рассказчиков, сплоченных чувством зависти против объектов их нарративной охоты, а также литературные подтексты, одним из которых является белкинский цикл Пушкина. Именно структура «Повестей покойного Ивана Петровича Белкина» проблематизирует рассказ персонажа как источник достоверной информации о событии, в котором рассказчик следует за литературным шаблоном либо является заинтересованным лицом.
Ключевые слова: русские писатели; литературное творчество; литературные жанры; литературные сюжеты; литературные образы; литературные герои; охотничий рассказ; ветеринарные врачи; ирония; контекст; нарративные стратегии; недостоверные рассказчики; уликовая парадигма; подтекст
WHO KILLED BELIKOV: ABOUT THE HUNTING INTRIGUE OF A. P. CHEKHOV'S LITTLE TRILOGY
Elena A. Ivanshina
Abstract
This article aims to deautomatize the perception of A. P. Chekhov's story “The Man in a Case”, correlating the plot of the story (and the entire small trilogy) with Chekhov's contexts that are close in meaning. Contextual, narrative and intertextual analysis allow the author to assess the quality of Chekhov's irony, directed towards characters-narrators.
The first part of the article considers Chekhov's works related to the hunting plot. Starting from the genre of the hunting story, which Chekhov discredits (which fits into the anti-hunting trend of literature since the 1880s), the author of the article traces the ambiguity of the semantic field of hunting in the writer's works (hunting as a theater, quarrel, binge or senselessly ruined life). Hunting is actualized as a typical plot scheme that triggers off the movement of a plot that deceives the reader's expectations. In particular, such deception is a deliberate narrative strategy of the depicted author in relation to the depicted reader in “Drama During a Hunt”.
In the second part of the article, the author looks at the stories that make up a small trilogy, which is also united by the hunting situation. Analyzing the story “The Man in a Case”, the author of the article shifts attention from Belikov to Burkin and, actualizing the method of the “evidence paradigm”, hyperbolizes those contradictions that a gullible reader (who is like Burkin's listener Chimsha-Gimalayskiy) may not notice in the story. Literary critics also demonstrate similar credulity, which confirms what has been written about “The Man in a Case” for many decades. However, there are exceptions: these are the scholars who expose Burkin as an unreliable narrator and thereby “whitewash” Belikov.
The article actualizes the “zoological” subtext of Chekhov's little trilogy, satirically highlighting all the characters-narrators involved in it, united by a sense of envy against the objects of their narrative hunting as well as literary subtexts, one of which is represented by Pushkin's Belkin cycle. It is the structure of the “Stories of the Late Ivan Petrovich Belkin” that problematizes the character's story as a source of reliable information about the event in which the narrator follows a typical literary plot or is an interested person.
Keywords: Russian writers; literary creative activity; literary genres; literary plots; literary images; literary characters; hunting story; veterinarians; irony; context; narrative strategies; unreliable narrators; evidence paradigm; subtext
Введение
Среди чеховских персонажей-врачей встречаются разные типы, которые мы уже пытались классифицировать ранее [Иваньшина 2013]. Однако эта эмпирическая классификация не завершена. Сложность в том, что у Чехова типология персонажей связана не столько с их профессиональной принадлежностью, сколько с типом фабул, в которые эти персонажи «встроены» в каждом конкретном случае. Врач, безусловно, является осевой фигурой, на которой держится значительная часть чеховских фабул, направление движения которых задает жанровая «колея». Фабула колесо, обеспечивающее движение сюжета той смысловой динамики, которая создается в процессе развертывания и не определяется только простейшей внешней «механикой». В развертывании чеховского сюжета важная функция отводится иронии как атмосферному признаку, трудно поддающемуся мгновенной фокусировке и нуждающемуся в деконструкции. Ирония инструмент, противодействующий инерции читательского восприятия сюжета и выводящий его за горизонт восприятия персонажей. Зачастую ирония может переформатировать смысл сюжета (это зависит от ее качества) О чеховской иронии см.: [Полоцкая 2000; Афанасьев 1997; Афанасьев 2010; Каменская 2001]..
Между тем в литературоведении применительно к маленькой трилогии Чехова можно говорить о любопытной ситуации, свидетельствующей об игнорировании основного чеховского инструмента иронии, которая распространяется и на тех персонажей, которым доверены развернутые монологические высказывания. В результате сложилась инерционная традиция интерпретации маленькой трилогии, модальности которой заданы персонажамирассказчиками (Буркиным в «Человеке в футляре», Чимшой-Гималайским в «Крыжовнике», Алехиным в рассказе «О любви»), а главными интерпретационными мишенями оказываются учитель Беликов, брат Чимши-Гималайского и муж Анны Луганович (см., например, [Громов 1989; Эпштейн 2015]). Параллельно существуют работы, в которых исследуется специфика коммуникации «внутри» чеховских сюжетов, и, в частности, работы, так или иначе актуализирующие проблему недостоверного рассказчика (см, например: [Степанов 2005]). На фоне инерционной интерпретации маленькой трилогии исключением является работа В. Н. Шацева [Шацев 2010] и те немногие работы, авторы которых пишут об этих рассказах в другой, неинерционной, модальности, см., например: [Тюпа 2009; Богданова 2017; Ибатуллина 2015].
В своей интерпретации маленькой трилогии мы шли от ветеринарного врача Ивана Ивановича Чимши-Гималайского. Специализация этого персонажа в контексте цикла кажется нам не случайной, так как сама маленькая трилогия, если посмотреть на нее прицельным взглядом ветеринара или зоолога, выглядит не совсем так, как мы привыкли ее видеть.
Цель данной статьи деавтоматизировать восприятие рассказа А. П. Чехова «Человек в футляре», соотнеся сюжет рассказа (а вместе с ним и других рассказов маленькой трилогии) с близкими по смыслу чеховскими контекстами.
Контекстный анализ позволяет объяснить, какую функцию выполняет в трилогии охотничья фабула; нарративный анализ дает возможность оценить качество чеховской иронии, объектом которой являются персонажирассказчики с их обличительным пафосом; интертекстуальный анализ актуализирует литературность и пародийность сюжета трилогии.
Учитывая жанрообразующую ситуацию охоты, адогматизм и парадоксальность авторского мышления и полископичность повествования у Чехова, «текстуально завуалированное расхождение точек зрения повествователя и героя-фокализатора в плане оценки и восприятия» [Паркачёва 2005: 6], мы используем метод «уликовой парадигмы», который опирается на медицинскую семиотику и который К. Гинзбург сравнивает с охотничьим методом выслеживания зверя [Гинзбург 2004]. Этот метод соотносим с методом З. Фрейда и Ш. Холмса и позволяет соотнести читателя с детективом, цель которого не идти на поводу ложных обвинений, объектами которых оказываются в данном случае отсутствующие персонажи трилогии.
Семантическое поле охоты у Чехова
Входящие в трилогию рассказы объединены ситуацией охоты: «На самом краю села Мироносицкого, в сарае старосты Прокофия расположились на ночлег запоздавшие охотники» [Чехов 1974-1982, т. 10: 42]. Эта ситуация сама по себе является жанрообразующей и позволяет отнести трилогию к охотничьим рассказам. Типологической систематизации жанра охотничьего рассказа посвящена диссертация М. Одесской [Одесская 1993]. Относя охотничий рассказ к явлениям периферийной литературы, наряду с лубком, городским романсом и авторской песней, М. Одесская рассматривает эволюцию жанра, показывая, как охотничий рассказ из отраслевого очерка переходит в жанр художественной литературы. Говоря о таких жанровых константах, как этнографизм, натурфилософия, социальная психология и иллюзия документальности, М. Одесская показывает, как жанр охотничьего рассказа складывался на пересечениях высокой и эпигонской культур. По словам М. Одесской, в 1880-е годы сменилась модальность охотничьего рассказа, в котором возобладала антиохотничья тенденция (охота в таком случае актуализируется как публичная казнь, расправа сильного над слабым). Дискредитации жанра, его разрушению и превращению в пародию способствовал, в частности, Н. Лейкин, большинство персонажей которого горе-охотники, стреляющие по воробьям и курам [Одесская 1998: 20]. В ту же тенденцию вписываются и рассказы Чехова, однако его охотничьи сюжеты начинают развиваться в сторону трагизма (охота показывается как бездумное истребление себе подобных). М. Одесская приводит ссылки на составителя охотничьей библиографии Н. Анофриева, который отмечает, что во многих произведениях рассматриваемого жанра «охота притянута за уши», а также на составителя охотничьего словаря С. Романова, который, представляя читателю книгу Н. Воронцова-Вельяминова, замечает, что «в дело охоты вмешивается любовь» [Одесская 1993: 14].
Если в совокупности посмотреть на чеховские рассказы, в которых речь идет об охоте, очевидно, что она показана как странный ритуал, участники которого меньше всего имеют отношение к охоте в буквальном смысле: на деле охота у Чехова является поводом для чего-то другого и обычно чем-то замещается (склокой, перемыванием костей, хвастовством собаками и ружьями, обжорством, возлияниями).
В рассказе «На волчьей садке» (1882) показана квази-охота на волков в галереях летнего конского бега. Это театр, в котором публика наблюдает за тем, как волков одного за другим выпускают из клетки, натравливают на них собак, а затем убивают. «Публике не нравится, что волка так рано зарезали... Нужно было волка погонять по арене часа два, искусать его собачьими зубами, истоптать копытами, а потом уже зарезать. Мало того, что он уже был раз травлен, словлен и отсидел ни за что ни про что несколько недель в тюрьме» [Чехов 1974-1982, Т. 1: 120]. Среди зрителей есть те, кто или помнит настоящую охоту, или выдумывает свои подвиги. Действо определяется как кукольная комедия, сборы с которой не окупают тех разрушений, которые производятся этим зрелищем в сердцах юных зрителей.
В рассказе «Двадцать девятое июня» (1882) вместо охоты читатель видит сопровождающий ее антураж. Сначала вся компания едет в тесной коляске: «Кто никогда не ездил и не шлялся на охоту, тому не понять этих радостей. Мы держали наши ружья и глядели на них так любовно, как маменьки глядят на своих сыночков, подающих большие надежды» [Чехов 19741982, т. 1: 224]. Предвкушение радостей охоты сопровождается разговорами о предстоящем маршруте и вполне охотничьими спорами о меткости выстрелов. Хвастовство Отлетаева своим ружьем приводит к ссоре и взаимным обвинениям во вранье; ситуацию усугубляет доктор, начавший без разрешения угощаться отлетаевскими припасами, после чего обидевшийся на всех Отлетаев, изначально взявший на себя в предстоящей охоте роль «старшины», демонстративно уезжает на своей коляске, а с ним и остальные. Итогом становится ссора охотников. «Слово за слово, гримаса за гримасой, сплетня за сплетней, и дело зашло черт знает куда™ Мы начали рассказывать всё, что за зиму накопилось в наших душах друг против друга. Мы перещеголяли старых девок» [Чехов 1974-1982, т. 1: 228]. И далее: «Мы готовы были слопать друг друга и не слопали только потому, что не знали, с какого конца начать лопать™» [Чехов 1974-1982, т. 1: 230]. Охота, едва начавшись (производится единственный выстрел), разваливается, превращается в «минус-прием».
В рассказе «На охоте» (1884) племянникпрофан, которого дядя-профессионал практически насильно втягивает в охоту, вместо зверя убивает любимую дядюшкину собаку и за это лишается содержания и наследства. Охота здесь оборачивается непреднамеренным убийством.
В одном семантическом ряду оказываются у Чехова страсть к охоте и пьянство. Охота как запой показана в рассказе «Он понял!» (1883), герой которого, Павел Хромой, убивает скворца из кустарного ружья, охотясь до Петрова дня. Объясняя барину, почему он это сделал, Хромой твердит, что его черт попутал. Объясняя, почему он пошел на охоту, Павел говорит: «А по моему глупому предположению, как я это дело понимаю, это не баловство, а болесть™ Все одно как запой™ Один шут™ Ты не хочешь, а тебя за душу тянет. Рад бы не пить, перед образом зарок даешь, а тебя подмывает: выпей! выпей! Пил, знаю™» [Чехов 1974-1982, т. 2: 175]. В рассказе «Петров день» (1881) выпитые охотниками «дозы» спиртного подобны «выпущенным в жертву пулям» [Стенина 2013: 289].
Герой рассказа «Егерь» (1885) Егор Власьич говорит о себе Пелагее как о лучшем стрелке в уезде, которого граф из зависти споил и женил: «<™> ежели который мужик записался в охотники или в лошадники, то прощай соха. Раз сядет в человека вольный дух, то ничем его не выковыришь. Тоже вот ежели который барин пойдет в ахтеры или по другим каким художествам, то не быть ему ни в чиновниках, ни в помещиках» [Чехов 1974-1982, т. 4: 81]. В процессе разговора выясняется, что заигрывающая с Егором Пелагея его венчаная жена, с которой он не живет, так как не считает ее ровней. Охота как воля сравнивается здесь с художеством, актерством и противопоставляется женитьбе как неволе.