В современном эстонском языке употребление местоимения meie и соответствующих глагольных форм считается приемлемым только в том случае, если текст имеет более одного автора [Erelt 1990, 37]. Однако пример (9б) доказывает, что при переводе это правило иногда игнорируется.
«Мы подобострастия или умаления»
Термин «мы подобострастия или умаления» был предложен М. А. Шелякиным, по его словам, к такому переносному употреблению прибегали крестьяне и другие люди из низких слоев общества в дореволюционные времена [Шелякин 1986, 16-17]. «Мы подобострастия» проявляется в ситуациях, когда общаются люди с разными социальными статусами.
(10a) - Возьмите, барин, задешево отдам. Лошаденка стала совсем.
Да ты откуда?
Мы из деревни. Свои дрова, хорошие, сухие. (Л. Толстой)
(10б) „Votke, harra, annan odavaltara. Hobusekronu ei liigu enampaigastki.“
„Kust sa oled?“
„ Oleme maalt. Omadpuud, head, kuivad.“
(11a) Протасов. А... вы - замужняя?
Луша. Нет еще... девицы мы... (М. Горький)
(11 б) Protassov: Kas te ... olete abielus?
Lusa: Ei, veel ei ole... me oleme neiud...
Данное переносное употребление форм 1-го л. мн. ч. можно рассматривать как противоположное «королевскому мы». В случае Pluralis majestatis величественность одного человека выражается формами множественного числа, так как кажется, что для него единственного числа будет недостаточно. Однако в случаях «мы подобострастия или умаления» человек считает себя настолько незначительным, что по своему мнению, не заслуживает даже того, чтобы говоря о себе, употреблять местоимение «я».
Относительно эстонского языка, следует отметить, что эстонские лингвисты в своих трудах не упоминают об этой возможности переносного употребления форм 1-го л. мн. ч. Кроме того, принимая во внимание экстралингвистические факторы (как и в случае «королевского мы»), важно помнить, что в Эстонии никогда не было эстоноязычного дворянства, большинство эстонцев в течение веков были в основном крестьянами, поэтому вряд ли подобные беседы, представленные в примерах (10) и (11) могли проходить на эстонском языке. Тем не менее это употребление встречается в переводах; при этом, как правило, тексты относятся к середине XX века (пример 10б взят из перевода романа, опубликованного в 1958-м году, 11б из книги 1959-го г.).
1-е лицо мн. ч. заменяет 2-ое лицо ед. или мн. ч.
Замена форм 1-го л. ед. ч. формами 1-го л. мн. ч. характеризует, прежде всего, отношение говорящего к себе (считает ли он себя чрезвычайно важным, или наоборот ничтожным; выражается желание подчеркнуть могущество или скромность). В то же время, заменяя формы 2-го л. ед. или мн. ч. формами 1-го л. мн. ч., говорящий выражает свое отношение к собеседнику/собеседникам.
«Докторское мы»
Название этого типа переносного употребления формы 1-го л. мн. ч. следует понимать с некоторыми оговорками, так как оно встречается не только в разговорах врача с пациентом. На это указывает и то обстоятельство, что в трудах разных лингвистов оно называется по-разному, например, «сочувственно-интимное» [Аванесов, Сидоров 1945, 154], «докторское, родительское» [Красильникова 1990, 9], «инклюзивное» [Апресян 1995, 153], «солидарное» [Булыгина, Шмелев 1997, 327] и т. д. В целом можно утверждать, что подобное употребление, как правило, встречается в ситуациях, в которых одно лицо обладает более высоким статусом, чем его собеседник. Т. В. Булыгина и А. Д. Шмелев утверждают, что «использование местоимения мы «вместо» я или ты представляет ситуацию в виде такой, в которой в равной мере участвуют говорящий и адресат. То, о чем говорится, представлено как общая проблема; выражается значение солидарности, равноправия» [Булыгина, Шмелев 1997, 332-333]. Однако при этом необходимо иметь в виду, что отношение говорящего к адресату может быть очень разным. Например, в ситуации медицинского осмотра, врач в беседе с пациентом может таким образом действительно выражать сочувствие и солидарность (12а, 12б):
(12а) Цой /.../имел вид настоящего /.../врача. Он быстро подошел к койке зоолога: - Как дела, Арсен Давидович? Как мы себя чувствуем? (Г. Адамов)
(12б) Tsoi /.../nagi valja nagu toeline /.../arst. Ta astus kiiresti zooloogi voodi juurde: „Kuidas laheb, Arsen Davidovits? Kuidas me end tunneme?“
Однако думается, что это только одна сторона медали и спектр нюансов, выражаемых этим переносным употреблением местоимения 1-го л. мн. ч., намного шире, так как не во всех случаях наблюдаются сочувствие, солидарность и т. п. Ю. Д. Апресян подчеркивает, что целью такого обращения к собеседнику может являться также критика [Апресян 1995, 153], см. (13):
(13а) Он молча повесил шинель на гвоздь. Сейчас и мать выскажется.
- Так и будем теперь хозяйствовать? - спросила она. - Что имеем, по людям раздадим, совхоз развалим? (В. Панова)
(13б) Korosteljov riputas sineli vaikides nagile. Kullap emagi kohe raakima hakkab. „Niimoodi me hakkame siis majandama?“ kusis ema. „Koik, mis on, jagame rahvale valja, sohvoosi aga laastame ara? “
В разговоре взрослых с детьми (учитель и ученик, родитель и ребенок и др.) может выражаться также критика, но и ирония, см. пример (14).
(14а) Снова мы не выполнили домашнее задание, не так ли?
(14б) Me pole jalle kodust ulesannet ara teinud, kas pole nii?
О сочувствии или солидарности не приходится говорить также тогда, когда такое переносное употребление местоимения мы встречается в речи представителей других профессий, например, милиционеров (15), судей [Санников 2002, 79-80], начальников (16) и др., обладающих определенной властью по отношению к своим собеседникам.
(15а) В секретарскую спокойной деловой походкой входила милиция в составе двух человек /.../- Давайте не будем рыдать, гражданка, - спокойно сказал первый... (М. Булгаков)
(15б) Rahulikult ja asjalikult astusid sekretari tuppa miilitsatootajad kahes isikus.
„Jatke nutmine, kodanik,“ utles esimene mees rahulikult.
Думается, что употребление формы 1-го л. мн. ч. смягчает слова милиционера, который мог бы также сказать: «Прекратите/прекращайте рыдать!» (приблизительно так это переведено на эстонский язык) или совсем резко и грубо «Не рыдать!». В эстонском языке представляется возможным также вариант с формой 1-го л. мн. ч. например: Kodanik, arme nuud nuta.10
(16а) - Значит, будем играть в молчанку? - наконец сказал Начальник...
(Ф. Искандер)
(16б) „Nii et mangime vaikimise mangu?“ kusis Ulem viimaks...
«Мы обслуживающего персонала»11
По словам эстонского лингвиста Мати Эрелта, мы в речи обслуживающего персонала (продавца, парикмахера, официанта и др.) с клиентом имеет функцию позитивной вежливости12, т. е. говорящий демонстрирует свою готовность выполнять желания клиента [Erelt 1990, 35-36].
На самом деле, в таких ситуациях мы может заменить 2-е л. мн. ч. (17) или 1-е л. ед. ч. (18), вопрос: Что будем пить? - можно легко переформулировать: Что вы будете пить? - так как бармен не имеет в виду себя. А под вопросом парикмахера: Какую прическу будем делать? - подразумевается: Какую прическу буду делать? - так как клиент на самом деле в этом процессе не участвует.
- Что будем пить? - повернулся к ним бармен. (А. Геласимов)
- Какую прическу будем делать? - традиционный вопрос парикмахера.
(Г. Яворская)
Эстонский язык также допускает такое переносное употребление, бармен может спросить: Mida me tana joome? - и парикмахер может задать вопрос: Millise soengu me teeme?
1-е лицо мн. ч. заменяет 3-е лицо ед. или мн. ч.
Так называемое «материнское мы» свойственно, прежде всего, именно матерям13; хотя, кроме маленьких детей, таким же образом иногда говорят о своих пожилых родственниках или даже о домашних любимцах - т. е. о тех, о ком взрослый человек заботится и за кого несет ответственность.
Это переносное употребление встречается и в письменных текстах, и в устном общении. Думается, что в эстонском языке оно не так широко распространено, как в русском; тем не менее, примеры такого употребления есть в обоих языках (20) и (21).
Нам сейчас 5 месяцев, чешем зубки всем, что попадается под руку. (Мамочки BY)14
Meil ole veel ka uhtegi hammast ...poja on 6 kuudja 18paeva vana. (Naistekas)
Необходимо подчеркнуть, что «материнское мы» существенно отличается от так называемого «беби-тока» (по-английски baby talk)15, когда взрослый человек разговаривает не о ребенке, а с ним. Американский лингвист Дороти Уиллс [Willis 1977] выделяет две разновидности «беби-тока», см. примеры (22) и (23):
We'll just clean your toothies. (Мы почистим твои зубки/Me peseme su kikud puhtaks)
We're going to have a bath now. (Теперь мы пойдем купаться в ванну/Nuud laheme vanni)
Очевидно, что в примере (22) мы относится, прежде всего, к взрослому, а в предложении (23) - к ребенку, хотя оба эти действия (чистка зубов и принятие ванны) включают до определенной степени как взрослого, так и ребенка. Конечно, в ванне будет купаться ребенок и именно его зубки необходимо почистить, но эти действия не были бы выполнены без присутствия взрослого. Поэтому есть 10 В эстонском языке в повелительном наклонении употребляется специальная отрицательная частица ara, ко-торая в эстонской лингвистике рассматривается как глагол с неполной парадигмой, так как она изменяется по лицам. Например: 2-е л. ед. ч. ara и 2-е л. мн. ч. arge и т. д. Например, К. Филлипс называет такое мы «sartorial we» [1984, 93].
12 О теории вежливости см. [Brown, Levinson 1987].
13 Недавно автору статьи довелось услышать подобное употребление формы мы и с уст русскоговорящего мо-лодого отца.
14 Сохранено написание, приведенное на сайте.
15 О терминологии см. [Blackwell 2007]. основание рассматривать такие случаи употребления форм 1-го л. мн. ч. в какой-то степени как «мы- инклюзивное», что нельзя сказать о «материнском мы», так как фраза нам сейчас 5 месяцев, никаким образом не может относиться к взрослому, произносящему эти слова.
Выводы
В заключение отметим, что русский язык допускает замену всех форм лица и числа формами 1го л. мн. ч. В эстонском языке некоторые из случаев переносного употребления встречаются в основном в текстах перевода и не столь характерны для эстонского языка, причинами являются в том числе и экстралингвистические факторы. Результаты анализа представлены в таблице.
Переносное употребление форм 1 лица множественного числа в русском и эстонском языках
|
Переносное употребление |
Русский язык |
Эстонский язык |
|
|
1 л. мн. ч. вместо 1-го л. ед. ч. («королевское мы») |
+ |
+/- (в переводных текстах) |
|
|
1 л. мн. ч. вместо 1-го л. ед. ч. («авторское мы») |
+ |
+/- (в переводных текстах) |
|
|
1 л. мн. ч. вместо 1-го л. ед. ч. («мы подобострастия или умаления») |
+ |
+/- (в переводных текстах) |
|
|
1 л. мн. ч. вместо 2-го л. ед. или мн. ч. («докторское мы») |
+ |
+ |
|
|
1 л. мн. ч. вместо 2-го л. ед. или мн. ч. («мы обслуживающего персонала») |
+ |
+ |
|
|
1 л. мн. ч. вместо 3-го л. ед. или мн. ч. («материнское мы») |
+ (встречается регулярно) |
+(встречается менее регулярно) |
Так как различия в переносном употреблении форм 1-го л. мн. ч. в русском и эстонском языках могут вызывать некоторые трудности при изучении языка, а также в процессе перевода, их нужно иметь в виду, переводя или преподавая русский и эстонский языки как неродные.
Источники
Адамов Г. Б. Тайна двух океанов. М., 1954. 480 с.
Булгаков М. А. Мастер и Маргарита. Рассказы. М., 1980. 480 с.
Геласимов А. В. Дом на Озерной. М.: Эксмо, 2009. 253 с.
Горький М. Пьесы, драматические наброски 1897-1906. М., 1970. 687 с.
Лотман Ю. М. Структура художественного текста. М., 1970. 380 с.
Мамочки BY https://mamochki.by/forum/13/171625/u_nas_rejutsya_ zubkino_nam_vse.html (дата обращения: 13.06.2019)
Панова В. Ф. Ясный берег. Л.: Молодая гвардия, 1950. 230 с.
Толстой Л. Н. Собрание сочинений в четырнадцати томах. Том двенадцатый. Повести и рассказы 18891904. М., 1953. 314 с.
Чехов А. П. Пьесы. М.: Художественная литература, 1982. 301 с.
Шишков В. Я. Емельян Пугачев: историческое повествование. Книга вторая. М., 1962. 847 с.
Яворская Г. Бигуди и «сорока» // Юность. 1965. № 7.
Adamov G. Kahe ookeani saladus. Tallinn: Eesti Riiklik Kiijastus, 1957. 471 с.
BulgakovM. Meister ja Margarita. Tallinn, 1995. 335 с.
Gorki M. Naidendid 1901-1906. Tallinn, 1959. 584 с.
Lotman J. Kunstilise teksti struktuur. Tallinn, 2006. 573 с.
Naistekas http://naistekas.delfi.ee/foorum/read.php?32,8230682 (дата обращения: 13.06.2019)
Panova V. Helge kallas. Tallinn: Eesti Riiklik Knjastus, 1953. 215 с.
Siskov V. Jemeljan Pugatsov. 2. raamat: ajalooline jutustus. Tallinn, 1956. 820 с.
Tolstoi L. Jutustused 1889-1904. Tallinn, 1958. 347 с.
Литература
Аванесов Р. И., Сидоров В. Н. Очерк грамматики современного русского литературного языка. Ч. 1. М.: Учпедгиз, 1945. 236 с.
Апресян Ю. Д. Избранные труды, том II. М.: Школа «Языки русской культуры, 1995. 767 с.
Бенвенист Эмиль. Природа местоимений // Общая лингвистика. М.: Едиториал УРСС, 2002. С. 285-291.
Бондарко А. В. Вид и время русского глагола. М.: Просвещение, 1971. 238 с.
Булыгина Т. В., Шмелев А. Д. Языковая концептуализация мира (на материале русской грамматики). М.: Языки рус. культуры, 1997. 576 с.
Виноградов В. В. Русский язык (грамматическое учение о слове). М.: Высшая школа, 1972. 613 с.
Гард П. Структура русского местоимения // Новое в зарубежной лингвистике. Вып. 15. М., 1985. С. 215226.
Герасименко H. A. Русский язык. Местоимение. М., 2003.
Головенкина Л. X. Местоимения в современном русском языке (функциональный аспект). Архангельск, 2004. 158 с.
Гранева И. Ю. О референтном и нереферентном употреблении местоимения мы // Вестник Нижегородского университета им. Н. И. Лобачевского. № 4. 2008. С. 206-210.
Гранева И. Ю. Местоимение мы в современном русском языке: коммуникативно-прагматический подход. Диссертация кандидата филологических наук. Нижний Новгород, 2010. 197 с.