Кто такие загадочные мы в русском и эстонском языках? (о переносном употреблении форм 1-го лица множественного числа)
Статья посвящена переносному употреблению форм 1-го лица мн. ч. в русском и эстонском языках. Некоторые случаи переносного употребления встречаются в русском языке регулярно, однако они не столь распространены в эстонском. Наличие возможностей переносного употребления местоимений мы/meie и соответствующих глагольных форм зависит от культурных и языковых традиций рассматриваемых языков. В статье проанализированы некоторые случаи переносного употребления, такие как «королевское мы», «авторское мы», «мы подобострастия», «докторское мы», «материнское мы» и др.
Отметим, что такие случаи переносного употребления могут вызвать некоторые трудности в изучении языка, а также в процессе перевода. Анализ позволяет прийти к выводу, что в русском языке форма 1-го лица мн. ч. может в определенных контекстах «заменить» любые другие личные местоимения и соответствующие глагольные формы, в эстонском же языке наблюдаются некоторые ограничения. При изучении языка и особенно при переводе важно помнить об этих различиях.
Ключевые слова: местоимения, переносное употребление, русский язык, эстонский язык.
переносное значение местоимение
S. Kupp-Sazonov
WHO IS THAT MYSTERIOUS WE IN RUSSIAN AND ESTONIAN?
(ON THE METAPHORICAL USE OF 1st PERSON PLURAL FORMS)
The article is devoted to the metaphorical use of 1st person plural forms in Russian and Estonian. Personal pronouns is one of the first topics that is introduced to the learner of any language. In Russian and Estonian the systems of personal pronouns are quite similar. The essence of the 1st person plural is primarily defined as follows: `a speaker refers to himself or herself and somebody else'. That somebody else can be one person, many people, or even people in general. It can sometimes be very difficult to decide to whom we refers. The metaphorical use of 1st person plural forms is not identical in Russian and Estonian. Some metaphorical uses are regular in Russian but are not common in Estonian; it depends on the cultural and linguistic traditions of the language in question.
In the paper will be analysed some cases of metaphorical use, such as 'royal we', 'authorial we', plural of modesty, 'doctoral we', `sartorial we', 'mother's we' etc.
It is noticeable that these metaphorical uses can cause some difficulties in learning the language and also in the translation process. It can be claimed that in Russian and with some limitations also in Estonian the 1st person plural can “replace” all the other pronouns and verb forms. It is important to keep in mind these differences between languages when teaching or translating.
Keywords: pronouns, metaphorical use, Russian, Estonian.
Личные местоимения - одна из первых тем, с которой знакомится каждый изучающий иностранный язык1. Э. Бенвенист утверждает, что местоимения во всех языках делятся на одни и те же разряды (личные, указательные и др.). В силу универсальности этих слов местоимения можно рассматривать как общелингвистическую проблему, так и как проблему конкретного языка [Бенвенист 2002, 258].
В русской и эстонской грамматиках местоимения неоднократно заслуживали внимание разных языковедов, например, П. Гард [1985], М. А. Шелякин [1986], Русские местоимения... [1989], Р. Поол [1999], Н. А. Герасименко [2003], Л. X. Головенкина [2004], Б. Ю. Норман и А. М. Плотникова [2016], Р. Паюсалу [1999; 2009], Э. Кайсер и К. Хийетамм [2004], Л. Линдстрём [2009] и многие другие. В частности, употреблению и функциям местоимения 1-го лица мн. ч. в русском языке посвящены исследования З. М. Мурыгиной [1970, 64-70], Р. Пююкко [2002, 233-248], И. Ю. Граневой [2010], Б. Нормана и А. Плотниковой [2016]. В эстонской лингвистике пока нет специальных исследований, в которых рассматривались бы отдельно местоимение 1-го лица мн. ч. meie и соответствующие глагольные формы. До сих пор пока еще мало сопоставительных исследований русских и эстонских местоимений, но всё же эта тема затрагивалась в некоторых трудах: см., напр., Кюльмоя и др. [2003, 71-76], Р. Блокланд и П. Кехайов [2010], В. П. Щаднева и Е. М. Вельман-Омелина [2016] и др.
Цель нашей статьи - попытка сопоставить употребление местоимений 1-го л. мн. ч. в русском и эстонском языках, при этом особое внимание уделив их переносному употреблению. В ходе анализа попытаемся выявить основные различия между рассматриваемыми языками и выяснить возможные причины расхождений с учетом возможных экстралингвистических факторов.
В рассматриваемых языках системы личных местоимений во многом сходны, существуют лишь некоторые отличия. Одно из расхождений обусловлено обстоятельством, что в эстонском языке нет грамматической категории рода Хотя местоимения, как правило, считаются универсальной грамматической категорией, однако В. Гиббс ут-верждает, что в языке ика в Северной Колумбии отсутствует система личных местоимений [Gibbs 2002, 84]. В большинстве языков мира у личных местоимений нет категории рода, см. [Siewierska 2013]., поэтому 3-е л. ед. ч. представлено одной лексемой tema, которая может обозначать как мужчину, так и женщину. Необходимо также отметить, что существует уменьшительно-ласкательный дериват temake, употребляемый по отношению к женщине, однако его нельзя считать нейтральным, и потому, хотя он встречается в художественной литературе и в разговорной речи, его невозможно употребить в официальных документах или в официальном стиле в целом Более подробно об этом см. [Kupp-Sazonov 2013, 108-112]..
Кроме того, эстонские личные местоимения имеют две формы: полную и неполную (например: mina/ma - я). Полная используется, когда подчеркивается само местоимение (чаще всего субъект действия), а неполная выбирается, когда акцентируется само действие.
Сходными категориями личных местоимений в рассматриваемых языках являются категории числа, лица и падежа.
Как уже сказано, в нашей статье будет обсуждаться переносное употребление местоимения мы/meie и соответствующих форм глаголов, так как русские (а также эстонские - наше дополнение) глагольные формы 1-го л. мн. ч. могут встречаться в тексте и без сопутствующего личного местоимения, однако их значение в принципе включает в себя семантику 'мы' [Норман 2002, 217].
Термин переносное употребление грамматической формы означает, что одна форма встречается в контексте, типичном для другой формы, при этом не отменяется ее грамматическое значение. Форму, употребляемую переносно, можно заменить другой формой в прямом употреблении [Бондарко 1971а, 173]. Например, форма наст. вр. может употребляться не только для выражения временного плана настоящего, но также для обозначения действия или состояния в прошлом или в будущем. В частности, в повествованиях часто встречается так называемое настоящее историческое4, что означает употребление формы настоящего времени для выражения семантического плана прошлого [Declerck 2006, 27] Подробнее о терминологии см. [Уржа 2015]. О настоящем историческом писали многие лингвисты, см., например, [Виноградов 1972: 451], [Бондарко 1971: 142] и др..
(1) Вчера в полночь прохожу через столовую, а там свеча горит. (А. Чехов)
Кроме грамматических категорий времени и вида, переносное употребление форм может проявляться также в категориях числа и лица Об одном случае переносного употребления формы 3-го л. мн. ч. в русском и эстонском языках см. [Купп- Сазонов 2016, 301-302]..
Общее значение форм 1-го лица множественного числа
Прежде чем перейти непосредственно к переносному употреблению, следует коротко рассмотреть прямое или абсолютное употребление форм 1-го л. мн. ч. Итак, общее значение местоимений мы/meie - это говорящий + еще кто-то; при этом, под кем-то могут подразумеваться один человек (2), несколько человек или много людей (3) или все люди на Земле (4).
(2а) - Однако мы заговорились, дорогой Фагот, а публика начинает скучать.
(М. Булгаков)
(2б) „Me oleme pikalt vestlema jtitinud, kulla Fagott, vaatajatel hakkab igav. “
(за) - Мы не валютчики, - раздались отдельные обиженные голоса (М. Булгаков)
(зб) „Me ei ole vaalutahaid,“ kostis saalist uksikuidsolvunudhtitili
(4а) Мы должны защищать окружающую среду.
(4б) Me peame kaitsma umbritsevat keskkonda.
Об общем значении местоимения мы см. [Гранева 2008, 207].
Иногда, даже в контексте, бывает трудно определить, кто подразумевается под местоимениями мы/meie. Например, в романе М. Булгакова «Мастер и Маргарита» редактор литературного журнала Михаил Берлиоз отвечает на вопрос сатаны о том, верят ли они в бога, следующим образом:
(5a) - Да, мы не верим в бога, - чуть улыбнувшись испугу интуриста, ответил Берлиоз.
(М. Булгаков)
(5б) „Jah, me ei usu Jumalat,“ vastas Berlioz vtilisturisti ehmatuse ule muiates...
В обоих языках существуют, по крайней мере, два способа для интерпретации слов Берлиоза. С одной стороны, местоимения мы/meie могут указывать на Берлиоза и поэта Бездомного, который разделяет идеи своего товарища и также участвует в этой беседе; однако, с другой стороны, местоимение 1-го л. мн. ч. может иметь семантику 'советские люди': поскольку в Советском Союзе иногда преследовали верующих, поэтому многие люди не признавали открыто, что верят в бога, и часто утверждали обратное.
М. Даниэль предполагает, что в соответствии с традиционной типологией можно выделить три разных типа местоимений 1-го л. мн. ч.
«Мы-нейтральное», включающее или исключающее.
«Мы-инклюзивное», включающее адресата.
«Мы-эксклюзивное», исключающее адресата.
Если в языке нет первого, значит в нем существует противопоставление второго и третьего И. Ю. Гранева предлагает различать референтное и нереферентное употребление местоимений, в случае местоимения мы «главным критерием разграничения «референтного» и «нереферентного» мы является его употребление или по отношению к лицам, которые являются непосредственными участниками коммуникации (и тем самым могущими стать объектами конкретной референции), или по отношению к неопределенному множеству лиц, не участвующих в акте коммуникации непосредственно» [Гранева 2008, 208]. [Даниэль 2002, 239]. Русское и эстонское местоимения мы/meie можно отнести к первому типу, т. е. к «нейтральному мы». В примерах (6а, 6б) адресат включен, так как Коровьев объясняет Маргарите, что они увидят на балу.
(ба) Бал будет пышный /.../Мы увидим лиц, объем власти которых в свое время
был чрезвычайно велик. (М. Булгаков)
(бб) Ball tuleb uhke /.../Me naeme isikuid, kelle voimu ulatus oli omal ajal tohutu.
В той же беседе можно найти контекст (7а, 7б), в котором адресат исключен, говоря «мы», Коровьев не подразумевает Маргариту, а только свиту Воланда.
(7а) Сто двадцать одну Маргариту обнаружили мы в Москве... (М. Булгаков)
(7б) LeidsimeMoskvast sada kakskummend uksMargaritat...
Примеры (5 а, 5 б) можно рассматривать как смешанный случай, так как в беседе участвуют три персонажа, и с одной стороны «мы», употребляемое Берлиозом, включает его товарища Ивана Бездомного, однако, с другой стороны, исключает второго собеседника - Воланда.
Переносное употребление форм 1-го лица множественного числа
Сопоставляя прямое употребление форм 1-го л. мн. ч. в русском и эстонском языках, можно прийти к выводу, что особых различий при этом не наблюдается. Далее обратимся непосредственно к анализу случаев переносного употребления этих форм.
1-е лицо мн. ч. заменяет 1-е лицо ед. ч.
В русском языке в некоторых случаях мы может употребляться вместо я, и при этом цели говорящих могут быть совершенно противоположными, от выражения своей величественности, важности и авторитетности («королевское мы») до крайнего умаления («мы подобострастия») См. [Виноградов 1972, 351]..
Pluralis majestatis или «королевское мы» В эстонском языке это явление носит название majesteedi mitmus (дословно множественность величества) [Erelt 1990, 37].
Это переносное употребление встречается, скорее всего, во всех языках, носители которых являлись или являются подданными монархов. Русский язык входит в число языков, для которых речь царей - это неотъемлемая часть истории. Эстонский язык находится немного в ином положении, так как в Эстонии никогда не было своего собственного монарха, но Эстония в разные исторические периоды входила в состав разных королевств и ею управляли иностранные государи - шведские, русские, датские, польские и др. Думается, что именно поэтому в эстонском языке не существует лингвистической и культурной традиций употребления «королевского мы». Однако можно утверждать, что имеется переводческая традиция, так как именно в переводах «королевское мы» встречается и в эстонском языке.
(8a) - Секретарь! Мы божиею милостью определяем сержанта Николаева для начала в помощники тебе... (В. Шишков)
(8б) „Sekretar! Jumala armust meie maarame seersant Nikolajevi esialgu sinu abiliseks...“
«Авторское мы»
«Авторское мы» (иногда выделяют еще «редакторское мы») встречается, прежде всего, в научных и публицистических текстах, в контекстах, где по логике должно употребляться местоимение 1-го л. ед. ч., так как автором текста на самом деле является один человек.
Необходимо отметить, что следует различать «чистое» авторское мы и такое, которое больше тяготеет к «мы-инклюзивному».
(9a) Вспомним стих из уже процитированного нами стихотворения А. Блока...
(Ю. Лотман)
(9б) Tuletame meelde A. Bloki varsirida, mida oleme juba tsiteerinud...
Глагольные формы вспомним/tuletame meelde служат одной цели: автор употребляет их, чтобы установить контакт со своими читателями, привлечь его в свою научную дискуссию. К такой цели не стремятся слова процитированного нами/oleme tsiteerinud, они относятся действительно только к автору текста, так как читатель ничего не цитирует. Здесь наблюдается как раз классический случай «авторского мы», которым выражается скромность автора, часто таким образом подчеркивающего роль предыдущих, нынешних и, возможно, даже будущих коллег в своей научной работе, чем выражаются благодарность и уважение. В русском научном стиле это довольно частотное явление, иногда даже в устных выступлениях.