Идея прогресса и генезис историзма
Особое внимание Штраус уделяет вопросу о происхождении историзма в новоевропейской философии, генезисе «идеи истории». Противопоставление двух типов философской рефлексии, классической неисторической философии и историзма нового времени, проходит красной нитью сквозь все рассуждения Штрауса о политической философии и естественном праве.
Ключевую роль в разложении классической философской традиции и становлении историцистских концепций сыграла утвердившаяся в новое время идея прогресса. Суть её в том, что более позднее по времени считается более зрелым и совершенным. Штраус отмечает, что поскольку историзм появляется позже, чем неисторичная политическая философия, у некоторых мыслителей складывается обманчивое впечатление, будто «сама история вынесла решение в пользу историцизма» [22, с. 107].В основании этого заблуждения лежит ничем не подкреплённая вера в неизбежность и неуклонность прогресса.
Прогрессистские теории XVIII и XIX вв. (французские просветители, Гегель, Конт) рассматриваются Штраусом как важнейший этап на пути становления современного историзма. Вера в прогресс «стоит на полпути между неисторическим взглядом философской традиции и историцизмом» [22, с. 111], а « «рационализм» XVII и XVIII столетий был в основе своей куда более «историчным», нежели «рационализм» до-современной эпохи» [22, с. 104]. В чём Штраус усматривает сходство прогрессистских теорий исторического развития с классической философской традицией, представленной философскими системами Платона, Аристотеля, Декарта, Спинозы? Главное сходство заключается в признании неизменных (субстанциальных) и универсально значимых критериев, не требующих и не предполагающих исторического и эмпирического обоснования. В то же время прогрессистские теории всемирной истории отклоняются от классической философской традиции в том, что постулируют «поступательное движение мышления и институтов по направлению к порядку, полностью согласующемуся с определенными универсальными требованиями человеческого величия» [22, с. 111]. Ключевая роль в движении от классического субстанциализма к историзму принадлежит Гегелю, который осуществил «синтез» философии и истории.
Сторонники историзма, продолжая начинание французских просветителей и Гегеля, делают следующий шаг на пути дальнейшего разрыва с классической философской традицией. Представители раннего историзма (немецкая историческая школа) подвергли прогрессистские теории исторической (но не философской) критике. Они показали, что «прогрессистский» взгляд на историю «основывался на совершенно недостаточном понимании прошлого» [22, с. 111]. Невозможность адекватного понимания прошлого в контексте прогрессистских схем всемирной истории связана с тем обстоятельством, что «мы не можем быть страстно, всерьез заинтересованы в прошлом, если мы знаем заранее, что настоящее в самом важном отношении превосходит прошлое» [22, с. 111]. В контексте прогрессистских схем прошлое не может быть понято само по себе, оно может быть осмыслено лишь как подготовка к настоящему. В рамках такого подхода философские системы прошлого оцениваются в свете более поздних открытий и изобретение, их значения определяется их «вкладом» в современное миропонимание. «Понимать мыслителей прошлого лучше, чем они сами себя понимали» - такова господствующая установка прогрессизма.
Позитивное значение историзма Штраус усматривает в том, что вера в прогресс и идея прогресса были подвергнуты обоснованной исторической критике, главным мотивом которой было стремление к адекватному осмыслению прошлого. Однакоисторизм первой половины XIX вв., направленный против просвещенческой идеи прогресса, в ходе дальнейшего развития был заменен не неисторической философией, но более изощрённой и радикальной формой историзма.
Родоначальником радикального историзма Штраус считает Фридриха Ницше, а его крупнейшим представителем - Мартина Хайдеггера [26, с. 27-28]. К радикальному историзму могут быть отнесены также историцистские концепции Дильтея, Шпенглера, Кроче, Коллингвуда и Гадамера [27-28].
Радикальный историзм приобретает черты исторического релятивизма. «Типичный историцизм XX века настаивает на том, что каждое поколение по-своему истолковывает прошлое, основываясь на своем собственном опыте и с прицелом на свое собственное будущее» [22, с. 104]. Это уже не созерцательный, но «активистский» историцизм [22, с. 104]. Главный тезис активистского историзма заключается в том, что история всякий раз неизбежно переписывается в свете настоящего и в связи с проектами будущего.
Штраус полагает, что современный историзм (исторический релятивизм), отрицая прогрессистские схемы «всемирной истории», господствовавшие в европейской философии истории XVIII и XIX вв., генетически восходит именно к этим схемам.
Осознание философом-историцистом собственной исторической обусловленности само по себе не является аргументом в пользу того, что «его философская рефлексия стоит на более высоком уровне, нежели у философов, особо не озабоченных своей исторической ситуацией» [22, с. 115]. Штраус склонен полагать, что современный сторонник историзма «куда более подвержен убеждениям и «течениям», господствующим в его веке, и захвачен ими» [22, с. 115]именно в силу того, что он отказался от намерения смотреть на вещи sub specie aeternitatis. Таким образом, историцизм нельзя рассматривать как более высокий уровень философской рефлексии по сравнению с «наивной» классической неисторической философией.
Аргументы и возражения Штрауса против историзма
Остановимся теперь на основных аргументах Штрауса против историзма, понятого как исторический релятивизм. О некоторых возражениях мы уже упоминали в ходе рассмотрения трактовки сущности и генезиса историзма в политической философии Штрауса. Все возражения Штрауса против историзма можно условно разделить на две группы. К первой следует отнести те аргументы, которые оспаривают не само содержание принципа историзма, но приписываемое этому принципу значение в контексте философского и научного познания. Ко второй группе можно отнести содержательные возражения против историзма.
1.1. Первое и наиболее формальное возражение заключается в том, что историзм не может приниматься как нечто само собой разумеющееся, самоочевидное, не нуждающееся в обосновании.
Признавая относительную правоту критического историзма, Штраус полагает, что так называемое «открытие Истории» в европейской философии нового времени было не столько открытием, сколько изобретением [25, с. 37-38]. Если исходить из того, что история (историчность) является исходным и фундаментальным измерением человеческого бытия, которое долгое время ускользало от внимания классической философской мысли, это неизбежно приведёт к историческому релятивизму.
Окончательное утверждение принципа историзма в европейской философии, как известно, связано с критикой гегелевской трактовки философии истории и истории философии в «философии жизни» (Ницше, Дильтей). Гегелевская историософия занимала промежуточное положение между классической (субстанциалистской) философской традицией и собственно историзмом. Штраус показывает, что отказ от гегелевского взгляда на историю и признание правомерности дильтеевской трактовки истории философии как «анархии философских систем», не является аргументом в пользу самоочевидности историзма. «Если «анархия систем», демонстрируемая историей философии, что-нибудь и доказывает, то только лишь наше незнание самых важных тем (о незнании которых нам может быть известно и без историзма), и тем самым она доказывает необходимость философии» [22, с. 107]. «Анархия философских систем» свидетельствует не в пользу самоочевидности историзма, но (косвенным образом) в пользу признания необходимости неисторической философии, философии классического типа. Штраус показывает, что историзм представляет собой не исходную предпосылку познания общества и культуры, которую следует принимать в качестве самоочевидности, историзм представляет собой проблему, которую невозможно осмыслить и разрешить исторически. Историзм должен быть осознан как философская проблема и философский вызов.
1.2. Другое возражение Штрауса сводится к тому, что историзм не является закономерным выводом из беспристрастного изучения истории философии. Историзм вообще не может быть обоснован исторически, установлен с помощью исторических свидетельств в ходе исторических исследований: «Было бы ошибкой думать, что историзм мог бы быть результатом беспристрастного изучения истории философии, и в особенности истории политической философии» [22, с. 113]. Тезис об историчности всех способов и форм человеческого бытия, историчности философской и научной мысли, историчности истины не может рассматриваться в качестве исторически обоснованного положения. Принцип исторической обусловленности философского мышления отсылает не к историческим фактам, но к определённому типу философского мышления. Исходные основания, на которые опирается историзм, оказываются ничуть не менее «спекулятивными», чем основания той или иной неисторической философской концепции [25, с. 25].
1.3. Ещё одно возражение из этой группы заключается в том, что понимание генезиса и исторической обусловленности того или иного философского учения не исключает возможной истинности этого учения. Согласно историзму, главным содержанием историко-философского исследования должно стать прояснение контекста, исторических условий возникновения того или иного философского учения. Однако, как показывает Штраус, прояснение отношений между учением и историческим контекстом его возникновения само по себе ещё недостаточно для вынесения суждений об истинности или ложности данного учения. Понимание генезиса и историко-культурного контекста возникновения учения, на котором настаивают истористы, само по себе ничего не может сказать в пользу истинности или ложности данного учения.
Теперь перейдём к содержательным возражениям. Если приведённые выше «формальные» аргументы не выдают в явном виде собственных философских симпатий Штрауса, то содержательная критика историзма осуществляется им с позиций классической философской мысли, в свете сократовского понимания философии как знания о незнании.
2.1. Первое содержательное возражение против историзма может быть сформулировано следующим образом: историзм неявно опирается на идею прогресса, которую громогласно ниспровергает. Данный аргумент направлен по преимуществу против «наивного» или догматического историзма и едва ли может быть применён к историзму критическому. Штраус подчёркивает, что «современная мысль во всех своих формах, прямо или косвенно, обусловлена идеей прогресса» [22, с. 120]. Под «современной мыслью» он понимает, прежде всего, различные формы историзма.
Историзм описывается Штраусом как «гораздо более экстремальная форма новой посюсторонности, чем был Французский радикализм XVIII века» [25, с. 21]. Несмотря на то, что в немецком романтизме и исторической школе права просветительские схемы исторического развития, основанные на вере в прогресс, подвергаются критике с исторических и идеологических (консервативных) позиций [29], идея прогресса здесь продолжает подспудно определять философскую мысль. Историцист убеждён в превосходстве своей точки зрения над (неисторической) точкой зрения мыслителей прошлого. В этом историцизм разделяет основное заблуждение прогрессизма. Историзм является законным наследником Просвещения, несмотря на то, что отвергает идею прогресса и веру в научный разум [30, с. 17].
2.2. Следующее возражение заключается в том, что историзм не позволяет обосновать возможность адекватного понимания прошлого. Это возражение выдвигается Штраусом в ходе рассмотрения вопроса о критериях адекватной интерпретации философских учений прошлого. Упрёк в неадекватной интерпретации исторических событий и текстов, на первый взгляд, может вызвать недоумение, поскольку именно сторонники историзма всегда отстаивали идею самоценности прошлого и предостерегали от соблазна видеть в нём только «ступень» на пути к настоящему. Тем не менее, тезис о том, что адекватное понимание прошлого (в том числе и философских учений прошлого) возможно только на основе историзма, ставится Штраусом под сомнение.
Какая интерпретация учений прошлого может считаться адекватной? С точки зрения Шрауса ответ на данный вопрос может быть только один: «Адекватная интерпретация - это такая интерпретация, которая понимает мысль философа так же, как он понимал ее сам» [22, с. 111]. Штраус усматривает подлинную задачу историка мысли в том, чтобы понять мыслителей прошлого так, как они понимали сами себя, и «оживить их мысль согласно их собственной интерпретации» [22, с. 112]. В этом же заключается и единственно возможная «объективность» в историко-философском исследовании.
Историзм, вопреки первоначальному намерению его сторонников, парадоксальным образом исключает возможность исторической точности и объективности. Историзм утверждает необходимость понимания мыслителей прошлого в исторической манере, тогда как сами они понимали (или могли понимать) себя в неисторическом духе. С точки зрения историциста, они просто «не осознавали» собственной историчности. Историцист же её осознаёт и в этом смысле понимает мыслителей прошлого лучше, чем они сами себя понимали. Сторонник историзма убеждён в своём превосходстве по сравнению с мыслителями прошлого. Однако, как подчёркивает Штраус, «наше понимание мысли прошлого может быть тем более адекватным, чем менее историк убежден в превосходстве своей точки зрения или чем более он подготовлен принять возможность того, что ему придется научиться чему-то не просто о мыслителях прошлого, а от них» [22, с. 112].
Чтобы понимать то или иное философское учение, мы должны быть в нем заинтересованы, мы должны принимать его всерьез, другими словами, мы должны допускать возможность того, что оно просто истинно [22, с. 112-113]. Философская мысль прошлого должна представлять для нас философский, а не только исторический интерес. Сторонник историзма же отвергает эту возможность в отношении любой философии прошлого. «Философы прошлого вписываются в самые различные культурно-исторические контексты, но у них отнимается самое главное - стремление к постижению истины» [30, с. 24].