Критика историзма в философии Лео Штрауса
Лео Штраус и в России, и на западе известен, главным образом, как политический мыслитель, возродивший традицию классической политической философии [1-4], как теоретик естественного права [5-6] и один из идеологов неоконсерватизма [7]. Философско-исторические взгляды Штрауса известны в меньшей степени, а между тем, именно трактовка истории и принципа историзма во многом определяет своеобразие его политической философии и философии права.
«Историзм» - крайне многозначное понятие, вбирающее в себя самые различные (а зачастую даже и взаимоисключающие) трактовки истории в её соотношении с человеческим бытием. В самом общем и «усреднённом» смысле историзм означает «принципиальную историзацию нашего мышления о человеке, его культуре и его ценностях» [8, с. 82]. «Возникновение историзма, - писал Ф. Мейнеке, - было одной из величайших духовных революций, пережитых европейской мыслью» [9, с. 5]. Однако, наряду с теми философскими течениями, которые приняли историзм в качестве исходного принципа мышления («философия жизни», неогегельянство, философская герменевтика), в целом ряде философских направлений XX в. исходные презумпции историзма были подвергнуты всесторонней критике. Критику историзма можно рассматривать как один из лейтмотивов рационалистически ориентированной философии XX в.
В неклассической философии представлены различные стратегии критики историзма. Среди наиболее известных критиков историзма следует назвать Г. Риккерта [10], Э. Гуссерля [11], К. Поппера [12], С.Л. Франка [13], К. Ясперса [14], Ф. фон Хайека [15].
Множественность стратегий критики историзма связана, во-первых, с многогранностью данного явления, а во-вторых, с наличием нескольких различных трактовок принципа историзма («романтический» историзм, гегелевский историзм, марксистский историзм, неклассический историзм Б. Кроче и Р.Дж. Коллингвуда, герменевтический историзм М. Хайдеггера и Г.-Г. Гадамера) [16, с. 114-148].
Критика историзма велась с позиций неокантианского трансцендентализма (Г. Риккерт), феноменологии как «строгой науки» (Э. Гуссерль), критического рационализма (К. Поппер, Ф. фон Хайек [17, с. 87-92]), русской философии всеединства (Л.П. Карсавин, С.Л. Франк [18]). Стратегии критики историзма, представленные в различных философских течениях XX в., направлены на выявление общего знаменателя основных трактовок историзма. Важное место в этом ряду занимает Лео Штраус, который проанализировал генезис историцистских идей в новоевропейской философии и осуществил всестороннюю критику историзма с позиций классической философской традиции и естественноправовой теории.
Прежде чем перейти к анализу основных аргументов, выдвигаемых Штраусом против историзма, кратко остановимся на проблеме различения понятий «историзм» (нем. «Historismus») и «историцизм» (нем. «Historizismus»).
Существует несколько подходов к разграничению этих терминов. Один из них представлен в советской философии. Термин «историзм» использовался советскими исследователями для обозначения марксистского видения общества и истории, тогда как термин «историцизм» применялся по отношению к «буржуазным» концепциям истории неклассического типа (В. Дильтей, О. Шпенглер, Р.Дж. Коллингвуд) [19].
В отличие от «историзма», термин «историцизм» в философии XX века имеет почти исключительно негативную смысловую нагрузку [20], однако, чёткое разграничение этих терминов так и не было проведено не только в английской и французской, но и в немецкой философии. Так, например, Эдмунд Гуссерль, один из первых критиков историзма, в работе «Философия как строгая наука» (1911) использует термин историцизм для обозначения методологической установки, согласно которой философские и научные истины рассматриваются как всецелоисторически и культурно обусловленные. Наиболее последовательное выражение данной позиции Гуссерль усматривал в «философии жизни» Дильтея. Генрих Риккерт в работе «Философия истории» (1907) определяет философскую позицию Дильтея не как историцизм, но как историзм [10]. Это же относится и к фундаментальному исследованию Эрнста Трёльча («Историзм и его проблемы», 1922). С.Л. Франк в работе «Духовные основы общества» (1930) также использует термин «историзм» (в качестве синонима исторического релятивизма).
Термин «историзм» обладает гораздо более широким спектром значений, нежели «историцизм». Всё многообразие вариантов употребления последнего, в конечном счёте, укладывается в две основные схемы: одна из них была намечена Гуссерлем в программной статье «Философия как строгая наука», другая - К.-Р. Поппером в работах «Нищета историцизма» (1957) и «Открытое общество и его враги» (1945) [21]. Примечательно, что эти две ведущие стратегии критики историцизма являются диаметрально противоположными по своей направленности. Если у Гуссерля мишенью критики становится релятивизм и скептицизм, то Поппер, напротив, разоблачает универсалистские притязания историцизма. Если историцизм в гуссерлевской его интерпретации является констатацией невозможности общезначимой истины, то в концепции Поппера историцизм порицается за его необоснованные претензии дать целостную и завершённую картину человеческой истории, включающую в себя знание о прошлом, настоящем и будущем всего человечества. Если Гуссерль в качестве философского основания историцизма рассматривает антисубстанциализм и антиплатонизм, то Поппер, напротив, отождествляет историцизм с эссенциализмом и холизмом и разоблачает в качестве «историцистов» Платона, Гегеля и Маркса. Как видим, термин «историцизм» используется для обозначения двух противоположных философских позиций. В марксистской традиции то, что Поппер обозначал как «историцизм», именовалось историзмом. Учитывая всё сказанное, в ходе дальнейшего изложения мы будем использовать термины «историзм» и «историцизм» в качестве синонимов.
Что такое историзм?
В чём усматривает Штраус сущность историзма? Сложность ответа на этот вопрос заключается в том, что термин «историзм» (Historismus) используется в текстах Штрауса для обозначения двух различных установок. Одну из них можно условно обозначить как «наивный историзм», другую - как «критический историзм». В самом общем смысле различие между этими двумя типами историзма сводится к тому, что наивный историзм претендует на статус универсального принципа человеческого мышления, тогда как историзм критический позиционируется в качестве выражение духа определённой (современной) исторической эпохи. Первый тип историзма представлен гегелевской историософией, философией немецкого романтизма, исторической школой права. Критический историзм представлен, главным образом, в экзистенциально-герменевтической философии XX в., прежде всего, в философских построениях Хайдеггера и Гадамера. Штраус выдвигает различные критические аргументы в зависимости от того, о каком типе историзма идёт речь.
Историзм, согласно Штраусу, не является лишь одной из многочисленных философских школ современности, историзм - это «мощная движущая сила, оказывающая влияние на всю современную философскую мысль» [22, с. 103]. В определённом смысле историзм есть выражение духа современной эпохи: «В той степени, в которой мы вообще можем говорить о духе времени, мы с уверенностью можем утверждать, что историцизм - это дух нашего времени» [22, с. 103]. Историцизм создаёт новую ситуацию для философии вообще и для политической философии в частности.
Историзм рассматривается Штраусом в качестве вызова, с которым столкнулась современная философия. Своей высшей точки историзм достигает в европейском (германском) нигилизме [23]. В статье «Германский нигилизм» [24]Штраус отмечает, что проистекающая из историцистской философии идея культурно-исторической обусловленности науки является нигилистической по своей сути: «Кто бы ни признавал, к примеру, идею нордической, германской или фаустовской науки, тем самым он, как минимум, отвергает саму ее идею. Различные «культуры» могут создавать различные виды «науки», но лишь один из них может быть подлинным, может быть Наукой» [24, с. 195].
Историзм ставит под вопрос не ту или иную философскую систему, но возможность существования философии как таковой. Штраус исходит из наличия в истории философии фундаментальных проблем, которые «сохраняют свою идентичность при всех исторических изменениях, как бы они ни затмевались временным отрицанием их значения и как бы ни были изменчивы или предварительны все человеческие решения этих проблем» [25, с. 37]. Сам факт усмотрения в истории философии универсальных проблем (таких, как, например, проблема справедливости в политической философии) освобождает человеческий ум от исторической ограниченности и возвышает мыслителя над конкретно-исторической ситуацией. Тем самым Штраус возвращается к первоначальному, сократовскому пониманию философии. Философия есть знание о незнании, осознание фундаментальных проблем и фундаментальных альтернатив их решения. В разные эпохи и разными мыслителями эти проблемы понимались и решались по-разному, осознавались с большей или меньшей ясностью, однако возможность усмотрения «вечных» проблем философии сама по себе уже свидетельствует о том, что человеческая мысль способна преодолеть историческую ограниченность.
Ориентация Штрауса на классический тип философской рефлексии отчётливо просматривается в следующем фрагменте: «Философия возможна только в том случае, если существует некий абсолютный или естественный кругозор, в отличие от исторически изменяющихся кругозоров или пещер» [25, с. 39]. Примечательно обращение Штрауса к платоновской метафоре «пещеры»: философия возможна лишь в том случае, если человек в принципеспособен выбраться из «пещеры», трансцендировать собственную историческую обусловленность. «Человек хотя не способен к постижению мудрости, или к полному пониманию целого, но способен знать, что он не знает, т.е. способен к восприятию фундаментальных проблем» [25, с. 39]. Такое понимание философии предопределяет неприятие Штраусом историзма, который стремится навсегда запереть человеческий разум в «пещере» исторической эпохи или культуры.
Суть историзма Штраус усматривает в невозможности сохранить различие между собственно философскими и историческими (и культурологическими) вопросами. Различие между философией и историей философии было конститутивным и основополагающим для всей классической философской традиции. Первым, кто продемонстрировал относительность этого различия, обосновав сущностное единство философии и истории философии, философских и историко-философских вопросов, был Гегель. Гегель в своих историософских построениях, как известно, исходил из идеи «конца истории», рассматривая собственную историческую эпоху как «абсолютный момент, конец значимого времени» [22, с. 97]. «Так как всякое философское учение исторично, то есть временно, зависимо от своего времени, то и сама философия была закончена и превращена в историю философии» [26, с. 29]. Признавая историческую обусловленность всякой философской системы прошлого (каждое философское учение есть выражение духа той или иной эпохи), Гегель делал исключение для собственной философской системы. Гегель, по словам Штрауса, «примирил «открытие Истории» <…> с философией в изначальном значении слова» [22, с. 134]. Именно с Гегеля начинается триумфальное шествие историзма, хотя предпосылки для «открытия истории» в новоевропейской философии складывались, согласно Штраусу, на протяжении XVII-XVIII вв. В XX в. гегелевский тезис о тождестве философии и истории философии был радикализирован Хайдеггером.
Штраус усматривает наиболее важную особенность историзма в том, что философские вопросы трансформируются в вопросы исторические. Так, в области политической философии традиционный философский вопрос о наилучшем и справедливом политическом порядке в историцистских концепциях XIX и XX вв. заменяется историческим вопросом о вероятном и желаемом будущем.
Сердцевину всякой историцистской концепции составляет презумпция исторической (культурно-исторической) обусловленности всякой философской системы. Так, например, в области политической философии, которая всегда приоритетно интересовала Штрауса, разнообразие противоречащих друг другу и даже взаимоисключающих концепций, с точки зрения историзма, должно рассматриваться как следствие разнообразия исторических и политических ситуаций. С позиций историзма та или иная конкретная версия политической философии, порождённая определёнными историческими условиями, не может претендовать на универсальную значимость.
Наиболее последовательные историцисты полагают, что универсальные вопросы традиционной философии не могут быть не только решены, но даже поставлены. Это связано с тем обстоятельством, что исторически обусловленными являются не только ответы, но и сами вопросы. Историзм требует признать историчность не только каждого отдельно взятого философского учения, но и философии как таковой [22, с. 105]. Историзм неизбежно входит в противоречие с самой идеей философии. Речь идет о противоречии между претензией философии на неисторическое постижение истины и её неизбежной исторической обусловленностью: «Есть неизбежное противоречие между стремлением философии и ее судьбой, между неисторическим устремлением философских вопросов и их судьбой навсегда остаться «исторически обусловленными»» [22, с. 114].
Согласно историцизму, ни один ответ на универсальный философский вопрос не может иметь универсальной значимости и не является окончательным. Однако, провозглашая этот тезис, сторонники историцизма впадают в противоречие, полагая невозможность разрешения философских вопросов в качестве универсальной и внеисторической истины. «Только при одном условии, - отмечает Штраус, - историзм мог бы претендовать на то, что он порвал со всеми претензиями на окончательность, если бы он представил историцистский тезис не просто как истинный, но как истинный лишь на время» [22, с. 116] (курсив мой - И.Д.). Речь идёт о том, что сторонник историзма должен осознать историческую обусловленность не только точки зрения классической (неисторической) философии, но и собственной точки зрения, иными словами, «историцизм должен быть применен к самому себе» [22, с. 116].
Штраус подчёркивает, что «если историцистский тезис верен, то мы не сможем избежать того вывода, что этот тезис «историчен» или действителен, в силу своей многозначности, только для особой исторической ситуации» [22, с. 116]. Наивный или догматический историзм, таким образом, трансформируется в историцизм критический, который более не претендует на статус универсального принципа и окончательной истины. Будучи историзированным, принцип историзма оказывается соотнесенным уже не с человеческим бытием как таковым, но лишь с условиями существования современного человека. Такая трансформация историзма допускает и даже подразумевает, что «он будет заменен в свое время позицией, которая не является более историцистской» [22, с. 117]. Одно из важных направлений критики историзма в философии Штрауса, таким образом, заключается в деуниверсализации этого принципа.