Статья: Косыгинские реформы в контексте советских политико-экономических циклов

Высокая (по меркам того времени) научная проработанность реформы в определенной степени оказалась фактором торможения. Дальше всех заходит тот, кто не знает, куда идти. Реформы Ельцина-Гайдара являются яркой тому иллюстрацией: либеральные реформаторы хорошо понимали, что они хотят разрушить, но довольно размыто -- что хотят создать, поэтому их реформы оказались весьма радикальными и быстро прошли точку невозврата. Реформа 1965 г. была с этой точки зрения антитезой реформам начала 1990-х гг., поскольку советские реформаторы знали, что идут к новой модели социализма, а не к чему-то еще. Они четко осознавали, что разрушать главные институты «реального социализма» (прежде всего, государственное планирование) они не хотят, а вот что именно демонтировать можно и нужно, ясности не было.

Реформу 1965 г. сближает с другими позднесоветскими реформами явное отсутствие эффекта храповика, когда развитие идет только в одну сторону. Путь же советской экономики постоянно петлял в ритме «два шага вперед, шаг назад».

Общий вектор развития был, конечно, определенно направлен в сторону повышения экономической свободы/демократии во всех ее видах. Хотя умеренно-либеральные реформы, как уже говорилось, совмещались с «затягиванием гаек», но ужесточение контроля определенно не рассматривалось как долгосрочная стратегия. В то же время и у курса на повышение самостоятельности субъектов микроэкономики перспективы оставались неопределенными. Общество никак не могло пройти точку невозврата к сталинской экономической модели, слишком многое зависело от субъективных предпочтений очередного руководителя СССР. Даже в 1980-е гг. сохранялись опасения возвращения к использованию «подсистемы страха» (как называл угрозу репрессий Г. Х. Попов [6]). Постепенное повышение социально-экономической самостоятельности субъектов микроэкономики могло при таком рваном ритме изменений перейти в новое качество и через 10 лет, и через 100 лет.

Самое главное, оставалось непонятным, какое же это «новое качество», к которому надо стремиться. Полюса -- диктаторское правление (как при И. В. Сталине) и всеобщее вовлечение граждан в принятие важных решений (Советы и фабричные комитеты 1917-1918 гг.) -- оказались равно нежизнеспособными. Лишенный ограничений диктатор может принимать как вполне разумные, так и совершенно неразумные решения. Прямая демократия тоже не удалась. Хотя «пламенные революционеры» сто лет назад предсказывали, что упрощение функций управления параллельно с повышением образования сделают возможным привлекать к управлению государством любую кухарку, этот прогноз еще долго (возможно, никогда) не оправдается: рост сложности управления пока обгоняет рост образованности. Поэтому реальной базовой моделью современного общества стало полицентричное управление, осуществляемое профессиональными менеджерами, государственных и коммерческих, опирающимися на бюрократическую «техноструктуру» (как ее трактовал Дж. К. Гэлбрейт). К этой модели смешанной экономики уже в 1960-е гг. пришли все более-менее развитые страны, включая и поздний СССР. Но каким должно быть в рамках этой модели соотношение плановых и рыночных институтов? Даже сейчас на этот вопрос нет однозначного ответа; тем более его не было полвека назад.

Практическое решение этого вопроса в начале 1990-х гг. было скорее простым, чем мудрым: если Россия осуществляет догоняющее развитие, то она должна догоняться ушедших вперед только по той дороге, 2016. Т. 17, № 3. С. 488-504 по которой шли лидеры, -- и «иного не дано». Очень быстро оказалось, однако, что это простое решение вовсе не гарантирует отличного результата.

В результате национальное социально-экономическое развитие в ритме «захлебывающихся» реформ сохранилось и в 1990-2010-е гг., хотя циклы стали более длинными: цикл реформ Б. Н. Ельцина, направленных на формирование основ рыночной экономики, можно датировать 1992-1999 гг.; цикл реформ В. В. Путина, направленные на реставрацию «вертикали власти» (централизованного управления всеми сферами жизни, включая экономическую), начался примерно в 2000-2001 гг. и завершился, видимо, к концу десятилетия.

4. Что удалось сделать

Хотя для советских политико-экономических циклов характерно отсутствие эффекта храповика, «косыгинская» реформа все же дала определенные результаты, которые не были ликвидированы «реставрацией» 1970-х гг. Поэтому нельзя сказать, что возникшая в 1965 г. бифуркационная ситуация завершилась отказом от выбора новых «правил игры». Некоторые новые институты закрепились, хотя они не всегда способствовали укреплению советской модели экономики (см. [5]).

Прежде всего, значительным изменением подвергся сам механизм планирования. Если раньше планирование осуществлялось на основе отраслевых проектировок (по принципу, удачно названному еще в 1920-е гг. Л.Н. Крицманом «ударный нос и неударный хвост»), то теперь происходит переход к комплексному, многовариантному планированию.

В то же время сама методология советского планирования осталась неизменной. Ее основу составлял балансовый метод. Даже в начале 1980-х гг. Госплан составлял 2000 балансов, имевших 50 тыс. позиций. Это было значительным агрегированием реальных экономических процессов, так как в это время в стране производилось уже 12 млн наименований продуктов. По-прежнему сохранялась огромная и сильно централизованная система плановых показателей: их число в начале 1980-х гг. колебалось от 2,7 до 3,6 млрд, из которых 2,7-3,5 млн Госплан утверждал ежегодно. Все это приводило к хронически консервативной системе планирования, типичной чертой которой было замедление технического прогресса: средний срок службы оборудования в 1989 г. по плану составлял 13 лет, а фактически -- 26(!) лет. Гипер-централизованное планирование становилось не стимулом, а тормозом национального экономического развития.

Другой неотмененный результат «косыгинской» реформы -- это очередной шаг в процессе «стекания» власти-собственности сверху-вниз (табл.).

Эволюция хозяйственного механизма СССР/России

Составлено по: [2, с. 48].

В условиях культа личности Сталина вся полнота власти-собственности принадлежала самому высшему звену -- даже не членам Политбюро, а лично «великому вождю». Такая предельная концентрация власти-собственности была относительно результативна только в период «военной мобилизации», поэтому сразу после смерти Сталина началось постепенное повышение коллективности высшего руководства. В результате хозяйственной реформы Н. С. Хрущева ведущую роль стали играть не отраслевые министерства, а совнархозы («министерства на местах»). Во времена Л. И Брежнева происходит дальнейшее усиление бюрократии среднего звена. После того как в ходе «косыгинской» реформы 1965 г. опять перешли к отраслевому принципу управления, основным экономическим агентом стали отраслевые министерства. Провал «косыгинской» экономической реформы объясняется во многом именно ростом самостоятельности советской бюрократии из отраслевых министерств, которая постепенно перехватывала реальное руководство у партийных лидеров и категорически не желала расширять самостоятельность тех, кем она руководила. При М. С. Горбачеве произошло уже усиление низшего звена партийно-хозяйственной бюрократии, руководителей предприятий. Общая тенденция -- перемещение власти-собственности сверху вниз, в сторону менеджеров среднего и низшего звена, -- закономерно завершилась массовой приватизацией начала 1990-х гг.

Следует обратить внимание на то, что хотя время полной самостоятельности «красных директоров» (т. е. «экономики предприятий») пришло только в 1990-е гг., существенные расширение «коридора возможностей» они получили уже во второй половине 1970-х гг.

Посмотрим внимательно, как в 1958-1975 гг. изменялось распределение полученной советскими предприятиями прибыли (рис.).

Распределение полученной предприятиями прибыли до и после экономической реформы (по Д. Ю. Михайличенко)¹

Составлено по: [3, с. 704]

Общая доля прибыли, оставляемой в распоряжении предприятий, почти не изменилась -- она как была в конце 1950-х гг. на уровне примерно 40 %, так и осталась в середине 1970-х гг. примерно на уровне 45 %. Главное изменение произошло в доле фондов экономического стимулирования: при Н. С. Хрущеве она составляла лишь примерно 5 % всей прибыли, а после 1965 г. резко выросла и в первой половине 1970-х гг., даже после свертывания «косыгинской» реформы, устойчиво составляла примерно 15 %.

Качественное расширение возможностей премирования в других условиях (при реальной производственной демократии -- например, при развитии хозрасчетных бригад) могло бы означать повышение роли в управлении трудовых коллективов, снижение отчуждения работников от управления. В реальных же позднесоветских условиях это означало расширение свободы рук руководителей предприятий, которые могли не только патерналистски заботиться о «своих» рабочих, но и активно повышать личное благосостояние («за очередью следишь -- без очереди берешь»).

В заключение следует отметить что в настоящее время проблемы, выявленные «косыгинской» реформой, -- «верхи» не могут эффективно генерировать долговременные стратегические программы развития, а «низы» не хотят довольствоваться существующими рамочными «правилами игры», поскольку уровень благосостояния «народных масс» остается существенно ниже желаемого, -- более чем актуальны и в наши дни. Другого сильного и органичного «мотора» развития, кроме волевых решений национальных политических лидеров, у российской экономики по-прежнему пока не выработалось.

Список использованной литературы

1. Буровский А. «Золотой век» СССР. Да здравствует «Застой»! / А. Буровский. -- М.: Яуза, Эксмо, 2012. -- 348 с.

2. Клейнер Г.Б. Предприятие в нестабильной экономической среде: риски, стратегии, безопасность / Г. Б. Клейнер, В. Л. Тамбовцев, Р. М. Качалов. -- М: Экономика, 1997. -- 286 с.

3. Народное хозяйство СССР в 1975 г.: стат. ежегодник. -- М.: Статистика, 1976. -- 862 с.

4. Нуреев Р. М. Теория общественного выбора: курс лекций / Р. М. Нуреев. -- М.: Изд. дом ГУ-ВШЭ, 2005. -- 530 с.

5. Нуреев Р. М. Между «реальным социализмом» и «восточным деспотизмом»: лабиринты институционального экономического развития Советской России / Р. М. Нуреев, Ю. В. Латов // Мир России. -- 2014. -- № 3. -- С. 6-45.

6. Попов Г. Х. С точки зрения экономиста / Г. Х. Попов // Наука и жизнь. -- 1987. -- № 4. -- С. 54-65.

7. Ханин Г. И. Экономическая история России в новейшее время: монография: в 2 т. Т. 1: Экономика СССР в конце 30-х годов -- 1987 год / Г. И. Ханин. -- Новосибирск: НГТУ, 2008. -- 515 с.

8. Adam J. Economic reforms in the Soviet Union and Eastern Europe since the 1960s / J. Adam. -- Basingstoke (Hants.); London: Macmillan press, 1989. -- XVI, 264 с.

9. Kontorovich V. Soviet Economic Reform [Electronic resource] / V. Kontorovich // SSRN eLibrary. -- Режим доступа: https://papers.ssrn.com/sol3/papers.cfm?abstract_id=913431.

10. Kontorovich V. Soviet Economic Reform [Electronic resource] / V. Kontorovich // The New Palgrave Dictionary of Economics. Ed. by Lawrence Blume and Steven Durlauf. 2nd ed. Vol. 7. -- London: Palgrave Macmillan Ltd., 2008. -- P. 713-719.

11. Wilczynski J. The Economics of Socialism after World War Two: 1945-1990 / J. Wilczynski. -- Aldine Transaction, 2008. -- 233 p.