Желанная вселенная
В поисках ответа на этот вопрос обратимся вновь к славянскому Козьме. Пиотровская исследовала все древнерусские списки Топографии, пытаясь понять, что именно интересовало славянских переводчиков и читателей в достаточно объемном произведении Космы. По ее наблюдениям, хотя в дошедших отрывках представлены все главы трактата, в них однозначно доминирует пространное 2 Слово. Наряду с занимательными этнографическими зарисовками и эсхатологией - и наряду с экзегетическими рассуждениями о царстве ромеев - здесь особенно усердно переписывались и читались географические рассуждения: о земле, об Океане, о светилах, о рае и потопе и т.д. Славянским книжником явно импонировало миросозерцание Космы.
Естествознание эллинизированных христиан, которое оперировало причинно-следственными связями и занималось вопросами «как?» и «почему?», не могло не казаться вчерашним язычникам холодным и чрезмерно отвлеченным. В противовес такому типу науки антиохийская школа предложила науку совсем другого рода; эта иная модальность познания была гораздо более близка недавно просвещенным народам вроде славян. Христианская топография ярко, хотя и местами гротескно, выражает этот особый подход к знанию, основанный не на причинно-следственных связях, а скорее на связях целеполагания. Эта наука идет не от начала к концу, а от конца к началу. Поэтому Косма не спрашивает своих оппонентов, почему они считают небеса шарообразными или как это возможно; он спрашивает, зачем им нужно такое небо. Християнская топография, 2, §97: SC 141, p.417 B. «Для какой полезной цели (ец тп XPnоlдov)... небеса должны обращаться?». Косма постоянно пытается вытолкнуть своих оппонентов из привычной для них логики причинности: «Вы хотите, чтоб небес было 8 или 9? Вы хотите, чтобы воды удерживались на сферической тверди?»
Земля Космы плоская и статичная не потому, что это логически вытекает из каких-то закономерностей: таковы его философские требования к космосу. Плоская земля и неподвижные небеса, которые не обращаются вокруг нее, предполагают исключительно линейную модель времени. Это радикальный антитезис «бессмысленному», исключительно циклическому времени язычества, времени, в котором ничего не происходит.
В космосе Космы все явления совершенно непосредственно выражают Божью волю: ангелы лично передвигают по небу светила, приводят в движение воздушные массы (эту работу исполнял Люцифер до своего падения), посылают дождь и снег, устраивают землетрясения. Христианская топография, 2, §83 -86: SC 141, p.P.401-5. Эти идеи очень близки к окказионализму мусульманских мыслителей от Дирара (ум. 745) и мутазилитов (УШст.) до Аш'ари (874-936) и аль-Газали (1058-- 1111); поэтому не исключено, что арабский окказионализм возник под влиянием сирийской христианской философии. В очень буквальном смысле, мир предстает иконой, постоянно украшаемой Божьими перстами (без посредства каких-либо законов природы, которые фигурировали в толкованиях на Шестоднев отцов- каппадокийцев).
Свое описание вселенной Косма многократно обозначает характерным термином охрца, на двойственность которого обращал внимание С. Аверинцев. «Знак, знамя, знамение»// Поэтика С одной стороны, охрца -- это схема: некая модель, в данном случае, космологическая, возможно, слишком обобщенная (Косма не слишком скромно называет свой труд
«Всеохватывающей христианской топографией всего космоса»ранневизантийской литературы. - М.: CODA, 1997.). С другой стороны, охрца - это схима, образ в том смысле, в каком мы говорим об «ангельском образе» монашества (так это слово и передал славянский переводчик: «написание образомъ мира»- C.119-121.). В приложении к космографии, это, скажем так, канон земли и неба.
Вселенная Космы не случайно похожа на дом. Это, прежде всего, дом человека. Хотя все патристические авторы говорили о мире как о доме человека, но в сирийской науке эта мысль выражена особенно наглядно. Здесь особенно уместно говорить об экологическом мышлении Отцов Церкви: можно даже утверждать, что антиохийцы не знали никакой космологии, кроме экологии - т.е. науки об отношениях человека со своей вселенной. Язык антиохийской школы просто не позволял рассуждать о космосе безотносительно к человеку. У Космы земля не просто где-то там находится; она простирается «с востока на запад», как бы разворачивается навстречу путешественнику, движущемуся к «началу мира», востоку, где, за Океаном, расположены Острова блаженных.
Косма тратит немало страниц, доказывая, казалось бы, простой тезис, что «создал Бог небо и землю» (Быт. 1:1), а не одно лишь небо, которое «охватывает все».39 Вроде бы, никто и не спорил, что Бог (Демиург) создал землю, также как и небо. Но Косма уже в VI в. предчувствовал - надо сказать, достаточно прозорливо - что еще вполне уютная, гармоничная и человекомерная сферическая вселенная александрийцев имеет все шансы превратиться в ту песчинку в необъятной вселенной, на которой мы живем сегодня. Поэтому он с таким жаром доказывал, что все самое важное действительно заключено между землей и небесной твердью (юс; otipavoO каі ev5ov таархоші navxa),40 явно отвоевывая нечто большее, чем просто географическую модель. Косма переживал, что в бесстрастных законах эллинистической науки, которая сама по себе ничем не вредна, может незаметно раствориться сам смысл нашего бытия, которое происходит здесь и сейчас, между землей, по которой мы ходим, и небом, в которое мы смотрим с ожиданием.
Славянские читатели, как кажется, очень остро чувствовали этот главный нерв антиохийского естествознания. Именно поэтому они так охотно переняли у сирийских христиан их живой, говорящий космос. Конечно, можно называть и многие другие причины приверженности Руси к сирийской культуре - будь-то политика, историософия и т.п. Но одной из главных причин следует считать присущее сирииским авторам экологическое осмысление космоса, чувство, что земля - это не менее важно, чем небо; острое ощущение осмысленности нашего пребывания между небом и землей.