Конструирование "гибридной войны" в западном информационном пространстве: основные стадии и субъекты
Владимир С. Царик
Международный юридический институт
Аннотация
В статье представлен анализ процесса конструирования "гибридной войны" как политического дискурса в западном информационном пространстве в ходе его утверждения в 2014 г. Используя дискурсивный анализ и метод отслеживания процесса (processtracing), автор выявляет основных акторов действия, восстанавливает последовательность событий в ходе становления и развития дискурса о "гибридной войне" и анализирует его смысловые трансформации с учетом интересов продвигающих его акторов. Проведенный анализ позволил сделать следующие выводы: 1) дискурс о "гибридной войне" РФ против Запада был сформулирован весной 2014 г. для обоснования украинского нарратива о "российской агрессии на Украине" и закрепления конфронтационного характера отношений между Западом и Россией; 2) основную роль в запуске и первичном распространении этого дискурса сыграли представители негосударственных аналитических структур стран Балтии, Польши, Украины, Великобритании, а в его формализации на международном уровне - официальные лица и структуры НАТО; 3) в концептуальном отношении дискурс о "гибридной войне", объединяя в единое целое конвенциональные, иррегулярные и информационные средства ведения войны, способствовал "этатизации" нетрадиционных угроз безопасности, "милитаризации" "мягкой силы" и криминализации "обычных" методов межгосударственной конкуренции.
Ключевые слова: "гибридная война", дискурс, Россия, Запад, Украина, НАТО, кризис, информационное пространство
The "hybrid war" constructing in Western media space. Main stages and actors
Vladimir S. Tsarik
International Law Institute
The article analyzes a process of the `hybrid war' constructing as a political discourse in Western media space at the initial stages of its formation and promotion in 2014. Using the discourse analysis and process-tracing methods, the author detects principal actors involved in the process, reconstructs the sequence of events in the course of establishing and elaborating the `hybrid war' discourse and analyzes transformation of meanings of that discourse proceeding from interests of actors involved into its elaboration. The analysis presented in the article led to the following conclusions: 1) discourse about Russia's `hybrid war' against the West was formulated in the spring of 2014 for substantiation of Ukrainian narrative on `Russian aggression in Ukraine' and consolidation of the confrontational nature of relations between the West and Russia; 2) at the initial stage of discourse elaboration and dissemination the key role in this process was performed by representatives of non-governmental analytical institutions of the Baltic States, Poland, Ukraine and Great Britain, and in its formalization at the international level - the NATO official representatives and institutions; 3) in conceptual respect the `hybrid war' discourse, combining into a single whole the conventional, irregular and information warfare, facilitated `etatisation' of non-traditional security threats, "militarizing" the "soft power" and criminalizing the conventional ways of inter-state competition.
Keywords: "hybrid war", discourse, Russia, the West, Ukraine, NATO, crisis, media space война дискурс гибридный
Введение
Становление конфронтационного курса коллективного Запада в отношении России в последние четыре года непосредственным образом связано с продвижением дискурса о так называемой "гибридной войне", которую якобы ведет наша страна со всем "свободным миром". Сегодня данный дискурс является одной из базовых идейных основ, подпитывающих конфронтационную риторику и конфронтационное мышление западных государств и институтов в отношении России, обеспечивающих легитимизацию курса на всемерное сдерживание и противодействие российской политике в различных сферах общественной жизни и позволяющих стигматизировать Россию как опасного и непредсказуемого врага, несущего экзистенциальную угрозу западному сообществу и другим соседям [Dayspring 2016, p. 26-27]. За сравнительно короткий срок "гибридная война" прошла путь от заурядной аналитической категории до неоспоримой политической константы, устойчивого элемента западного политического пространства и критерия его смысловой структуризации [Limonier, Gerard 2017, p. 162]. Термины "гибридная война" и "гибридная угроза" инкорпорированы в лексикон официальных программных документов ряда ведущих мировых государств как мотивационные обстоятельства, обосновывающие необходимость в принятии ряда специальных мер в сфере безопасности и внешней политики.
При всем обилии публикаций, раскрывающих суть данного феномена как реального факта современной политической жизни, вопрос о причинах и механизмах продвижения "гибридной войны" как политического дискурса со своими задачами и функциями, в мировой и отечественной науке до сих пор не выступал предметом активных исследований. Отдельные российские и западные эксперты указывали на то, что "гибридная война" является скорее политическим ярлыком [Сазонова 2017; Kofman, Rojansky 2015], пропагандистским конструктом [Трапезникова, Батурин 2017, с. 50], нежели полноценной научной категорией, что его появление и внедрение в научный и политический лексикон имеет идеологическую детерминацию [Белозеров, Соловьев 2015, с. 9] и направлено, прежде всего, на стигматизацию России как актора на международной арене после кризиса вокруг Украины в 2014 г. Однако в причины использования и методы распространения этого ярлыка при наличии целого диапазона альтернативных описательных категорий они не углублялись.
В данной работе представлен анализ процесса конструирования "гибридной войны" как политического дискурса в западном информационном пространстве на начальных стадиях его утверждения и продвижения в 2014 г. Выявлены основные акторы, участвовавшие в этом процессе, и политические задачи, решению которых служил дискурс о "гибридной войне" в сложившемся международном контексте.
Кризис 2014 года и формирование дискурса о "гибридной войне"
Возникший в недрах американской военно-стратегической мысли в 2000-х гг. в контексте изучения нетрадиционных конфликтов и изменения характера войн в современную эпоху [Цыганков 2015; Fridman 2018, p. 30-46], термин "гибридная война" долгое время не находил применения за пределами этой узкоспециализированной тематики. Однако начало украинского кризиса в 2013 г. спровоцировало нарастание в дискурсивных отношениях России и Запада "конфликта интерпретаций" разворачивающихся событий вместо уже традиционной к тому времени легалистской полемики по международным вопросам. Этот конфликт приобрел не только сугубо пропагандистское, но политическое и правовое значение, так как был напрямую связан с оценкой законности и легитимности нового украинского правительства, пришедшего к власти в результате вооруженного переворота в Киеве.
Новое руководство Украины, а также наиболее антироссийская часть западного истеблишмента в этот период оказались заинтересованы в использовании сложившегося положения для предотвращения компромисса между Западом и Россией путем упрочения конфронтационного характера отношений. В рамках этой деятельности, с одной стороны, создавался нарратив о заведомо преступных агрессивных замыслах России в отношении Украины, с помощью которого любое сопротивление новому руководству Украины и даже словесные протесты против его прозападного политического курса были представлены продуктом только лишь подрывных действий российских агентов, а не реально обоснованным недовольством местных граждан. С одной стороны, он формировал наукообразное теоретическое обоснование продвигаемого упомянутыми силами нарратива о "российской агрессии", который противопоставлялся российскому нарративу о "гражданской войне" и "вну- триукраинском конфликте", а с другой - предоставлял аргументы для преодоления тех правовых противоречий, которые возникали вследствие вооруженного переворота в Киеве и дальнейших действий нового украинского руководства.
На начальной стадии ведущую роль в формировании данного дискурса сыграли неправительственные аналитические структуры Прибалтики, Польши, Голландии, Великобритании и Украины. Их усилиями уже в марте 2014 г. были учреждены специальные сайты и сети волонтеров, осуществляющих мониторинг информационного пространства на предмет выявления "антиукраинской пропаганды" и "российских фейков".
Первое обстоятельное упоминание "войн нового поколения" в контексте украинских событий встречается, по нашим данным, в работе латышского аналитика Я. Берзиньша, опубликованной 25 апреля 2014 г. [Berzins 2014]. Ссылаясь на выступление начальника Генерального штаба РФ В. Герасимова в феврале 2013 г. [Герасимов 2013], Берзиньш говорит, что современное российское понимание стратегии основано на большой роли информационной и психологической войны, которая позволяет усилить превосходство через морально-психологическое подавление вооруженных сил и гражданского населения противника. Это позволит минимизировать использование собственных вооруженных сил, прибегая к поддержке военных и гражданских атакуемой страны, которые должны выступить против своей собственной страны и правительства. Война становится перманентной, без четко выделенного начала и конца, со стороны России она направлена против западной цивилизации, западных ценностей, культуры, политической системы и идеологии.
На следующий день, 26 апреля 2014 г., Радио Свобода разместило интервью отставного генерала Ф. ван Каппена 1, члена верхней палаты парламента Нидерландов. В нем прямо используется термин "гибридная война", но акцент сделан на применении Россией незаконных вооруженных групп на территории Украины вместо открытого применения армии, а также высказывается опасение, что аналогичные методы Путин может использовать для захвата территории некоторых государств-членов НАТО без открытого ввода войск.
Это интервью только на русском языке было перепечатано более сотни раз в различных СМИ и блогах, и термин тут же вошел в широкий оборот. Так, 29 апреля 2014 г. в украинском сетевом издании обсуждается использование Путиным химического оружия в "гибридной войне против Украины", 30 апреля 2014 г. тезис о ведущейся против Украины гибридной войне подхватывает отставной генерал СБУ А. Скипальский. И уже 13 мая 2014 г. польский публицист Л. ВуйчикКорниенко С. Пиджак рвется по шву // Радио Свобода. 26.04.2014 [Электронный ресурс]. URL: https://www.svoboda.Org/a/25362031.html (дата обращения 1 июля 2020). ВуйчикЛ. Украинская гибридная война // ИноСМИ. 15.05.2014 [Электронный ресурс]. URL: https://inosmi.ru/sngbaltia/20140515/220303215.html (дата обращения 1 июля 2020)., соединив подходы Берзиньша и ван Каппена, изложил в качестве российской методики "гибридной войны" не только использование "прокси-сил" (местных агентов влияния и боевиков, не принадлежащих формально к Вооруженным силам или спецслужбам РФ, но действующих в направлении, продиктованном руководством РФ), но и широкий спектр операций из статьи Берзиньша. Вслед за этим, 22 мая 2014 г., выходит явно пропагандистская статья польской исследовательницы И. Даржевской об информационной войне, которую вела РФ против Украины в ходе крымской операции, используемых Россией идеологемах и культивируемых программах [Darczewska 2014].
Концептуальные инновации дискурса о "гибридной войне"
Из данного обзора становится понятно, что дискурс о "гибридной войне" сформировался в ходе осмысления роли неопознанных вооруженных формирований пророссийской направленности в Крыму и на Донбассе, с одной стороны, и значения информационных методов воздействия - с другой. Слияние трех компонентов - конвенционального конфликта, иррегулярных методов сопротивления и информационно-пропагандистского воздействия - в едином понятии с ключевым семантическим и смысловым маркером "война" и заложило основу данного дискурса, обусловив ряд его концептуальных инноваций.
Во-первых, формулирующие его авторы во многом абстрагируются от существующих теоретических наработок по этой теме и основывают свои заключения на примере одних только событий в Крыму и на Донбассе, представляют их чуть ли не первым историческим примером "гибридной войны" и искусственно гиперболизируют их беспрецедентность и уникальность для современного мира. Между действиями России весной 2014 г. и термином "гибридная война" был поставлен смысловой знак равенства, а вопрос, насколько эти действия соответствуют ранее сформулированной теории, вообще не поднимался.
Во-вторых, дискурс о "гибридной войне" позволял произвести "огосударствление", "этатизацию" нетрадиционных угроз, ассоциируемых до этого преимущественно с негосударственными акторами, и спроецировать на них те же способы противодействия, которые применяются в случае противостояния между государствами. Соответственно, и сама "гибридная война" из формы асимметричного конфликта превратилась в форму межгосударственного противостояния, ведущегося без формального оглашения неявными, опосредствованными методами. То, что в работах американских военных стратегов (см., напр., обзор [Fridman 2018]) рассматривалось как гипотетическая возможность, в статьях польских и прибалтийских аналитиков представлялось как политический факт. Тем самым априори нивелировалась не только субъектность тех структур, которые озвучивали позицию условно "антимайданной" части населения Украины, но и тех, которые могли поддерживать или сочувствовать этой позиции. Их политические цели отбрасывались как не имеющие значения, поскольку их действия якобы подчинены исключительно целям "гибридной войны" РФ против Запада.
В-третьих, благодаря подобному терминологическому слиянию происходила своего рода "милитаризация" "мягкой силы", превращение ее из инструмента межгосударственной конкуренции в инструмент подрыва устойчивости противника, попросту говоря, в оружие [Dayspring 2016, p. 20], а следовательно, в прямую угрозу государственной безопасности, требующую соразмерных мер упреждения и противодействия. Разумеется, понятия информационной угрозы и информационной безопасности давно вошли в политический лексикон, о чем свидетельствует наличие собственной доктрины или стратегии информационной безопасности у многих государств, но введение в публичное пространство понятия "гибридная война" значительно понижало "порог чувствительности" к подобным угрозам и, фактически, означало секьюритизацию информационного пространства.